Глава 5 — Обратная дорога

Том 1 Глава 5 – Обратная дорога

Клейн делает первый шаг обратно – и Топи встречают его иначе. Он ждал, что будет легче. Башня дала ему лист, дала ответ, дала ту тёплую, колючую силу, которая распирает грудь изнутри. Он шёл сюда девять часов, выдирая ноги из грязи, слушая, как чавкает под сапогами болотная жижа, считая кости, чтобы не сойти с ума. Обратно – быстрее. Обратно – с добычей. Обратно – к матери. Но Топи не отпускают просто так. Грязь становится глубже. Клейн проваливается по колено, по бедро, с трудом вытаскивает ноги, слышит, как сапоги хлюпают, наполняясь холодной, маслянистой жижей. Воздух густеет – не продохнуть. Кажется, что он жуёт его, перетирает зубами, прежде чем впустить в лёгкие. А Глаз за спиной пульсирует. Чаще. Быстрее. Будто чует, что Клейн уносит что-то важное. «Не оборачивайся, – говорит себе Клейн. – Просто иди. Шаг за шагом».

Он сжимает железный лист в левой руке. Лист тёплый, живой, пульсирует в такт сердцу – или сердце бьётся в такт листу, уже не разобрать. Правая рука сжимает тесак. Бесполезный против Глаза, против Топей, против того, что поджидает впереди. Но без него Клейну страшно. Как ребёнку без одеяла.

Кости под ногами хрустят. Он не замечал этого по дороге к Башне. Или не хотел замечать. Но теперь – каждый шаг отдаётся сухим, противным треском. Трубчатые кости ломаются, как сухие ветки. Черепа проваливаются, когда он наступает на них. Из пустых глазниц вырывается что-то – то ли газ, то ли вздох. Клейн смотрит под ноги. И видит, что кости двигаются.

Сначала он думает – показалось. Усталость, недосып, Глаз давит на мозги. Но нет. Кости действительно шевелятся. Позвонки складываются в цепочки. Рёбра собираются в клетки. Черепа поворачиваются – медленно, мучительно, с сухим скрежетом. Они собирают себя заново.

– Нет, – шепчет Клейн. – Нет, нет, нет.

Он ускоряет шаг. Грязь чавкает громче, не выпускает сапоги, тянет вниз. Кости под ногами трещат, ломаются, но срастаются снова – быстрее, чем он успевает их раздавить.

Из грязи поднимается рука. Клейн замирает.

Рука – человеческая, но не совсем. Кости обтянуты серой, полупрозрачной кожей, сквозь которую видны синие, почти чёрные вены. Пальцы длинные, с неестественно длинными фалангами, заканчиваются кривыми, пожелтевшими ногтями. Рука шарит по поверхности, хватает грязь, пытается найти опору. За ней – вторая. Потом – голова. Череп, обтянутый той же серой кожей, с провалившимися щеками и пустыми глазницами. Рот открывается – чёрная, бесконечная дыра. Из дыры не доносится ни звука. Тишина такая, что закладывает уши. Существо поднимается из грязи медленно. Сначала по пояс. Потом по грудь. Потом – полностью.

Это человек. Или то, что от него осталось. Мужчина, когда-то высокий, крепкий, с широкими плечами. Теперь – сгорбленный, тонкий, будто его выжали. Кожа висит складками на костях. Одежда превратилась в лохмотья, из-под которых видны рёбра. Существо поворачивает голову – неестественно, почти на сто восемьдесят градусов. Пустые глазницы смотрят на Клейна.

И вдруг – голос. Хриплый, скрипучий, как несмазанная дверь в склеп.

– К-лейн… Клейн отшатывается. Сердце пропускает удар, потом бьёт где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

– Откуда ты знаешь моё имя? Существо делает шаг вперёд. Грязь чавкает, не выпускает его ноги, но он идёт. Идёт, потому что ему нечего терять.

– Я… ждал… тебя… – голос прерывается, будто существу больно говорить. – Все эти годы… ждал… Клейн сжимает тесак. Рука дрожит.

– Кто ты? Существо останавливается в трёх шагах. Поднимает руку – ту самую, длинную, серую, с кривыми ногтями. Сдирает с лица лохмотья кожи. Или не кожи – чего-то, что было кожей когда-то, много лет назад. Под лохмотьями – лицо. Измождённое, с глубокими морщинами, с запавшими висками. Но узнаваемое.

Клейн узнаёт его. Не сразу. Слишком много лет прошло. Слишком много надежд похоронено. Но когда узнаёт – воздух уходит из лёгких, будто по рёбрам ударили кувалдой.

– Дед? – шепчет он. Существо кивает. Голова качается на тонкой, перекошенной шее, как на нитке.

– Я… не вернулся… тогда… – говорит оно. – Не смог. Топи… не пустили. Думал… умру… но не умер. Нельзя здесь умереть. Только… стать… этим. Оно обводит себя рукой – серое, мокрое, гниющее.

– Дед, – Клейн делает шаг вперёд, забывая о страхе. – Дед, что с тобой? Как ты выжил? Тридцать лет… тридцать лет в Топях…

– Не выжил, – перебивает дед. Голос становится твёрже, хотя всё так же скрипит. – Я не выжил, мальчик. Я… не умер. Это разные вещи. Топи не дают умереть. Они сохраняют. Помнят. Лелеют. Как ребёнка в утробе. Только ребёнок рождается, а я… я гнию заживо уже тридцать лет.

Клейн смотрит на деда. На его глаза – пустые, чёрные, без зрачков. На кожу – серую, прозрачную, под которой что-то шевелится. На пальцы – слишком длинные, слишком кривые.

– Я искал тебя, – говорит Клейн тихо. – Мама говорила, ты ушёл и не вернулся. Я думал, ты погиб. Я… я читал твои дневники. Твои карты. Я пришёл сюда из-за тебя.

Дед подходит ближе. От него пахнет – не гнилью, нет. Чем-то сладким, приторным, до тошноты. Тем самым запахом, который Клейн чувствовал у колодца на первом хуторе.

– Из-за меня? – голос деда меняется. Становится глубже, древнее. – Или из-за матери? Из-за Глаза? Из-за себя, мальчик? Не ври старому. Я всегда чуял ложь. Даже когда был живым.

Клейн молчит. Не потому, что нечего сказать. Потому что дед прав.

– Я нашёл Башню, – говорит Клейн после паузы. – Я был там. Я… я сидел в кресле. Видел… вещи. Страшные. А потом получил это.

Он поднимает левую руку. Показывает железный лист.

Дед смотрит на лист. Пустые глазницы расширяются – или Клейну только кажется.

– Железный лист, – шепчет дед. – Нашёл-таки… Молодец. Я не дошёл. Остановился в двух шагах. Испугался. А ты дошёл. Горжусь, мальчик.

Клейн чувствует, как к горлу подступает ком. Тридцать лет. Тридцать лет дед лежал в Топях, гнил заживо, ждал – и теперь говорит, что гордится.

– Дед, я вытащу тебя. Пойдём со мной. У меня есть лист, он тёплый, он…

Он не договаривает.

Потому что дед смеётся.

Смех – сухой, трескучий, похожий на треск костей под ногами. Он длится несколько секунд, потом обрывается резко, как обрезанный ножом.

– Вытащишь? – переспрашивает дед. – Мальчик, посмотри на меня. Я уже не человек. Я – часть Топей. Если я выйду, Топи выйдут вместе со мной. А ты хочешь, чтобы Топи пришли в город? Чтобы Глаз пришёл в город? Чтобы мать твоя увидела, во что превратился её отец?

Клейн закусывает губу. Кровь – солёная, тёплая.

– Тогда что мне делать? – спрашивает он шёпотом.

Дед молчит. Долго. Пустые глазницы смотрят куда-то сквозь Клейна, в серую дымку Топей.

– Иди, – наконец говорит он. – Иди и не оглядывайся. Вылечи мать. Расскажи людям, что ты видел. Пусть знают – Башня существует. Железные деревья существуют. Надежда есть. Даже здесь. Даже в Топях.

– А ты?

– А я… я останусь. Ждал тебя тридцать лет – подожду ещё. Может, когда-нибудь ты вернёшься. С силой. С людьми. С оружием против Глаза. Тогда и меня заберёшь. А пока… иди.

Дед делает шаг назад. Грязь принимает его – сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс.

– Дед! – кричит Клейн.

Но дед уже уходит вниз. Лицо – последнее, что исчезает. Пустые глаза, серая кожа, чёрная дыра рта.

– Иди, Клейн, – доносится из-под земли. – И не оборачивайся. Топи любят тех, кто оборачивается. Клейн стоит. Смотрит на то место, где только что был дед. Грязь колышется, успокаивается, становится гладкой, как зеркало. В зеркале отражается Глаз. Клейн разворачивается и идёт. Не оглядываясь. Потому что если он оглянется – не выдержит. В руке – железный лист. Тёплый, пульсирующий. Единственное, что осталось от надежды. И от деда. Клейн идёт вперёд, оставляя позади Топи, кости, призраков. Глаз пульсирует в такт его шагам. Вдох – шаг. Выдох – шаг. Клейн не оборачивается.

Продолжение следует...