Глава 4 — Башня, которая помнит

Том 1 Глава 4 – Башня, которая помнит

Утёс вырастает из тумана внезапно. Без предупреждения. Без перехода – просто грязь под ногами становится твёрже, воздух чище, и вот он, чёрный каменный клык, торчащий из болота.

Клейн замирает.

Утёс не выглядит старым. Вокруг всё гниёт, рассыпается, уходит в землю. Дома в Гриффгарде превратились в труху за тридцать лет. Каменные ворота потрескались. Даже кости в Топях хрупкие, как сухие ветки. Но утёс – целый. Чёрный камень блестит, будто его только вчера отполировали. Ни мха, ни плесени, ни трещин.

А на утёсе – Башня.

Она невелика. Три этажа, сложенных из того же камня. Окна – узкие прорези, без стёкол. Крыша плоская. Дверь железная, ржавая, но крепкая.

Клейн поднимается по ступеням, вырубленным прямо в камне. Ступени тёплые. Не от солнца – солнца здесь нет. Не от Глаза – Глаз даёт только больной свет. Тёплые сами по себе. Будто под утёсом всё ещё течёт кровь.

Он останавливается перед дверью. На ней – гриф, вытесанный в металле. Птица с расправленными крыльями сжимает в когтях что-то круглое. Под грифом – надпись старыми угловатыми буквами:

«ЗДЕСЬ НЕ ПРОСЯТ. ЗДЕСЬ СМОТРЯТ».

Клейн толкает дверь. Петли не скрипят – открываются беззвучно.

Внутри – темнота. Плотная, живая, она обволакивает лицо, заполняет лёгкие. Клейн делает шаг, второй, третий – и вдруг понимает, что видит.

Свет приходит не сверху. Он рождается из пола.

Каменные плиты под ногами начинают светиться тусклым, голубоватым сиянием – сначала слабо, потом ярче. Клейн смотрит вниз и видит прожилки. Тонкие, извилистые, они тянутся по всему полу, собираются в узоры, похожие на сосуды.

«Башня дышит», – приходит нелепая мысль.

Он поднимает голову.

Зал один. Круглый, с высоким потолком, который теряется в темноте. Ни лестниц, ни дверей, ни окон – только голые каменные стены. И в центре – кресло.

Обычное на вид. Каменное, с высокой спинкой, без украшений. Ступени перед ним.

Клейн медленно идёт вперёд. Тишина стоит такая, что слышно, как кровь шумит в ушах. Он доходит до кресла, смотрит на него. Сиденье гладкое, отполированное – не рукой, временем. Спинка чуть выше человеческого роста.

«Сядь», – шепчет кто-то.

Клейн оборачивается. Никого.

«Сядь, мальчик. Ты пришёл смотреть – смотри».

Голос идёт не извне. Изнутри. Из костей, из позвоночника, из того места, где прячутся страхи, о которых не говорят вслух.

Клейн опускается в кресло.

И мир исчезает.

Он стоит посреди Гриффгарда. Но не того, который знает. Город цел. Дома не покосились, окна не заколочены, улицы полны людей. Люди ходят, разговаривают, смеются. У них ровные спины и ясные глаза. Никто не сутулится, не растирает онемевшие руки, не смотрит в землю в ожидании смерти.

Клейн смотрит на свои руки – молодые, сильные, без серых пятен.

– Мам? – зовёт он. Голос звонкий, чистый, без той хрипоты, которая появилась за последние годы.

Из дома выходит женщина. Красивая, с русыми волосами, заплетёнными в косу, с тёплой улыбкой. Его мать. Та, какой он её почти не помнит – здоровой, живой, без проваленных щёк и пустых глаз.

– Сынок, ты чего застыл? Иди завтракать.

Клейн делает шаг к ней. Потом другой. Слёзы текут по щекам, и он не вытирает их.

– Мам, ты… ты жива?

Она смеётся.

– Глупый. Конечно, жива. А что со мной случится?

Он хочет обнять её. Руки уже тянутся – и останавливаются в сантиметре от её плеча.

Потому что над головой матери, в чистом голубом небе, висит Глаз.

Багровый, пульсирующий, с прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Тот же самый. Он всегда здесь.

– Не смотри, – говорит мать, и голос её меняется. Становится глубже, древнее. – Не смотри вверх, мальчик. Ты забыл?

Клейн отшатывается. Город вокруг меркнет. Люди замирают – кто на полуслове, кто на полшага. Улыбки сползают с лиц, глаза пустеют.

– Что… что это?

– Правда, – отвечает мать. Или уже не мать – что-то, принявшее её облик. – Ты хотел знать, зачем идёшь. Ты хотел смысл. Вот он. Глаз всегда был. И всегда будет. А вы, люди… вы просто корм. И ваша надежда – тоже корм. Сладкий, терпкий, самый лакомый.

Клейн сжимает кулаки. Тесак пропал – там, в реальности, остался у кресла. Здесь у него только голые руки.

– Зачем ты показываешь мне это?

– Не я. Ты сам. Башня не врёт и не придумывает. Она показывает то, что ты носишь внутри. А внутри у тебя – страх, что всё не зря. Что мать умрёт. Что ты ничтожество. Что Глаз сожрёт и тебя, и память о тебе, и даже имя. И ты прав. Так и будет.

Клейн поднимает глаза на Глаз.

Прямо. В упор. Впервые в жизни.

Багровая радужка пульсирует – медленно, насмешливо, как сытый зверь.

– Тогда зачем я здесь? – спрашивает он тихо. – Если всё кончится смертью и забвением – зачем я шёл через Топи? Зачем слушал дерево? Зачем бросил мать?

Мать-не-мать наклоняет голову. Смотрит с любопытством.

– А ты подумай.

И Клейн думает.

Стоит посреди мёртвого города, под багровым небом, смотрит в лицо призраку и думает. Вспоминает мать – не ту, здоровую из видения, а настоящую, больную, с проваленными щеками и трясущимися руками. Которая вчера не могла удержать кружку. Которая всё равно улыбнулась ему, когда он сказал: «Я принесу лекарство».

Вспоминает Лейю с её пустыми глазами. Мартена, растирающего серую руку. Трактирщика, который крестится, хотя церковь запретила.

Вспоминает деда, который ушёл в Топи и не вернулся. Который всё равно искал. Который оставил карты и дневник и написал на полях: «Здесь Глаз слабее. Здесь земля ещё дышит».

Клейн поднимает голову.

– Я здесь, – говорит он, – потому что кто-то должен попытаться. Даже если не получится. Даже если Глаз сожрёт меня, как сожрал всех. Потому что если никто не попытается – тогда мы действительно скот. Тогда мы действительно еда. А так… так у нас хотя бы есть шанс умереть людьми.

Мать-не-мать молчит. Долго.

Потом улыбается. Впервые – не насмешливо, не древне. Почти грустно.

– Достаточно, – говорит она голосом дерева из Топей. – Ты выдержал, мальчик.

Город тает. Люди рассыпаются пеплом. Небо сворачивается, как старая карта.

Клейн открывает глаза.

Он сидит в каменном кресле посреди пустого зала. На коленях – сухой, сморщенный лист, похожий на вырезанную из железа пластину. Он не блестит, не пахнет, не шевелится. Но когда Клейн берёт его в руки, лист становится тёплым.

Сзади – скрип. Дверь Башни открылась сама.

Клейн встаёт. Ноги трясутся, голова кружится, но он держится. Сжимает лист в кулаке и идёт к выходу.

На пороге оборачивается.

Зал пуст. Кресло стоит на месте. Прожилки на полу погасли.

– Спасибо, – шепчет Клейн. Башня не отвечает. Она уже спит.

Он выходит наружу. Глаз висит в небе – багровый, пульсирующий. Но теперь Клейн смотрит на него иначе. Не со страхом. Не с ненавистью. С вызовом.

– Я ещё вернусь, – говорит он тихо. – С лекарством. С людьми. Или один. Но я вернусь. И шагает в Топи – назад, к городу, к матери, к тем, кто ждёт. В руке – железный лист. Тёплый, живой, настоящий. В груди – то, чего не отнять даже Глазу.

Продолжение следует...