Глава 3 — Голос из грязи

Том 1 Глава 3 – Голос из грязи

Топи не кончаются. Клейн идёт уже седьмой час, а может, и восьмой. Время здесь течёт иначе – тягуче, вязко, как та самая грязь под ногами. Он давно перестал считать шаги. Давно перестал оглядываться. Давно перестал верить, что дорога вообще куда-то ведёт.

Но он идёт. Потому что если остановится – всё.

Ноги утопают по щиколотку, по колено, иногда по бедро. Каждый шаг – борьба. Клейн выдирает сапоги из серой жижи, слышит противное чавканье и думает только об одном: «Ещё шаг. Всего один шаг. А потом ещё один».

Глаз над головой почти не виден – Топи укрыты плотной дымкой, серой, липкой, как паутина. Свет пробивается сквозь неё тусклыми багровыми пятнами, которые дрожат и переливаются, будто под кожей болота бьются живые огни.

Клейн смотрит под ноги. Смотреть по сторонам страшно.

Потому что по сторонам – кости.

Сначала он принимает их за коряги. Торчат из грязи – кривые, узловатые, чёрные. Но чем дальше, тем яснее: это не дерево. Это рёбра. Позвоночники. Черепа, наполовину ушедшие в жижу, с пустыми глазницами, которые смотрят в никуда.

Звериные. Человеческие. Не различить.

«Сколько их здесь? – думает Клейн. – Сотни? Тысячи?»

Он вспоминает дедовы записи: «Топи помнят всех, кто вошёл и не вышел. Они не гниют здесь – они лежат, ждут. Чего – не знаю. Может, суда. Может, прощения. Может, просто не могут встать».

Клейн обходит очередной череп. Тот скалится – жёлтые зубы, треснувшая челюсть. Под одним из зубов застрял клок чёрной, слипшейся шерсти. Или волос. Не разобрать.

Он отводит взгляд.

Дышать тяжело. Воздух здесь влажный, спёртый, с привкусом железа и той сладковатой гнильцой, от которой кружится голова. Клейн ловит себя на мысли, что хочет пить. Сильно. Так, что пересохло в горле, язык прилипает к нёбу, а губы трескаются и кровоточат.

Вокруг – грязь. Грязь, лужи, маслянистые пятна. Но ни капли чистой воды.

– Не пей, – шепчет он себе. – Дед писал: не пей. Это не вода. Это то, что притворяется водой.

Он идёт дальше.

Восьмой час.

Ноги уже не гудят – они онемели. Клейн почти не чувствует их, просто переставляет, как рычаги, как чужие механизмы, которые всё ещё работают по инерции. Тесак в руке кажется тяжелее, чем в начале пути. Гораздо тяжелее. Будто к нему привязали гирю.

«Отпусти, – шепчет голос внутри. – Отпусти тесак. Легче будет. Отпусти – и ляг. Просто ляг. Здесь тепло. Здесь мягко. Здесь не надо никуда идти».

Клейн сжимает рукоять сильнее.

– Не дождёшься, – говорит он вслух. Голос хриплый, чужой. – Я не лягу.

Где-то впереди, в серой дымке, возникает тень.

Клейн замирает.

Тень большая. Нечеловеческая. Она стоит на пути – высокая, широкая, с расплывчатыми краями, будто нарисованная на мокрой бумаге. Клейн щурится, пытается разглядеть, но дымка не пускает.

«Дерево? – думает он. – Камень?»

Тень не двигается.

Клейн делает шаг вперёд. Ещё один. Ещё.

И постепенно начинает различать очертания.

Это дерево.

Настоящее дерево – не кривые, чахлые кусты, которые он видел в пустоши, а огромный, раскидистый ствол, чёрный, как обугленный, с ветвями, уходящими в серое небо. На ветвях – ни одного листа. Только кора, изрезанная глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старика.

Но не это заставляет Клейна остановиться.

Вокруг дерева – тишина.

Совершенная, полная, абсолютная тишина. Клейн только сейчас замечает, что всю дорогу его сопровождал звук – чавканье грязи под ногами, шелест ветра, редкие всплески в лужах. А здесь – ничего. Будто кто-то выключил звук.

Он делает ещё шаг – сапог входит в грязь, но чавканья нет. Тишина пожирает всё.

Клейн поднимает голову и смотрит на дерево в упор.

И тогда оно смотрит на него.

Потому что у дерева есть лицо.

Не в переносном смысле. Буквально. Посреди ствола – овал, чуть вытянутый, с двумя глубокими впадинами – глазами. Ниже – расщелина, похожая на рот. Ниже – трещины, складывающиеся в подобие подбородка.

Лицо старого, измождённого, бесконечно уставшего человека.

И глаза этого лица открыты.

Клейн не двигается. Он смотрит на дерево, дерево смотрит на него. Между ними – несколько шагов грязи и триста лет тишины.

– Ты живое? – спрашивает Клейн шёпотом.

Губы дерева – та самая расщелина – медленно шевелятся. Сначала Клейну кажется, что ему почудилось. Но потом раздаётся звук. Скрипучий, низкий, такой, будто вековые корни трутся друг о друга.

– Живое… – отвечает дерево. Голос идёт не извне – изнутри, прямо в голову, в позвоночник, в кости. – Живое… как может быть живое то, что помнит…

Клейн сглатывает. Горло сухое, языку больно.

– Что ты помнишь?

Дерево молчит несколько секунд. Впадины-глаза мерцают тусклым багровым – отблеск Глаза, пробившийся сквозь дымку.

– Всё, – наконец говорит оно. – Помню тех, кто прошёл до тебя. Помню тех, кто остался. Помню их имена, их крики, их последние мысли. Твои мысли я тоже запомню, мальчик. Если останешься.

– Я не останусь.

– Все так говорят.

Дерево замолкает. Тишина становится плотнее – её можно потрогать, разорвать руками. Клейн чувствует, как она давит на плечи, на грудь, на горло. Хочется закричать – просто чтобы услышать хоть что-то, кроме собственного сердца.

– Ты знаешь дорогу к Башне? – спрашивает он, пересиливая себя.

Впадины-глаза сужаются.

– Знаю. Но зачем тебе Башня, мальчик? В Башне нет лекарства. В Башне нет ответов. В Башне только то, что ты принесёшь с собой. А ты принесёшь пустоту. Такую же, как у всех.

– Я принесу надежду, – говорит Клейн. И сам не верит своим словам.

Дерево смеётся. Тихо, скрипуче – звук похож на треск сучьев под напором ветра.

– Надежда… – повторяет оно. – Знаешь, чем пахнет надежда в Топях? Тем же, чем и отчаяние. Потому что это одно и то же. Просто разные стороны одной гнилой монеты.

Клейн сжимает тесак. Пальцы немые, плохо слушаются, но он всё равно сжимает – до хруста в суставах.

– Ты поможешь мне или нет?

Дерево смотрит на него долго. Очень долго. Время снова течёт вязко, каждый миг растягивается в часы.

– Помогу, – наконец говорит оно. – Но сначала заплати.

– Чем? У меня нет денег.

– Деньги не нужны. Деньги гниют быстрее, чем тела. Заплати мне историей. Одной. Самой страшной, что знаешь. Ту, которую ты никому не рассказывал. Даже себе.

Клейн замирает.

В голове проносятся обрывки – мать, упавшая у очага; отец, который ушёл в Топи и не вернулся; дед с его картами и шёпотом по ночам; Глаз, который смотрит всегда, везде, даже сквозь закрытые веки.

– Я… – начинает он и замолкает.

Дерево ждёт.

– Я боюсь, – выдыхает Клейн. – Не Глаза. Не Топей. Не смерти. А того, что всё это – не зря. Что я иду, а смысла нет. Что мама умрёт, пока я здесь. Что я не успею. Что я… что я просто хочу, чтобы кто-то сказал мне: «Ты не зря. Всё не зря». Но никто не говорит. И никогда не скажет. Потому что никто не знает.

Тишина.

Дерево молчит так долго, что Клейн уже думает – всё, не ответит.

Но потом расщелина-рот открывается шире, и голос звучит иначе. Мягче. Почти человеческий.

– Достаточно, – говорит дерево. – Иди на северо-восток. Там, где грязь становится жиже. Держись костей – они выведут. Через час увидишь утёс. Башня на нём. Но помни, мальчик: когда придёшь – не смотри вверх. Не смотри вниз. Смотри только внутрь себя. Иначе Башня съест тебя быстрее, чем Глаз.

Клейн кивает. Хочет сказать «спасибо», но язык не слушается.

Он разворачивается и идёт в указанном направлении.

За спиной – скрип. Древесный, медленный, похожий на вздох.

– Удачи, мальчик, – доносится вслед. – Она тебе понадобится. Больше, чем ты думаешь. Клейн не оборачивается. Он идёт к северо-востоку, держится костей, и впервые за много часов ему кажется, что грязь под ногами становится чуть твёрже.

Продолжение следует...