Глава 2 — Дорога, которая дышит

Том 1 Глава 2 – Дорога, которая дышит

Багровый свет бьет в спину. Клейн идет по пустой улице, и каждый шаг дается так, будто он тащит на себе телегу с камнями. Воздух тяжелый, липкий – Глаз «вдыхает» снова, и в этот раз вдох затянулся. Секунда. Другая. Третья.

Клейн замирает на мгновение, чувствуя, как из костей высасывают силу. Пальцы, сжимающие рукоять тесака, немеют. Сердце пропускает удар – и бьет снова, но уже как-то вяло, неохотно, будто и ему надоело качать кровь по этому изможденному телу.

«Не останавливайся, – говорит он себе. – Если остановишься – ляжешь. Если ляжешь – не встанешь». Он делает еще шаг. Потом еще. Улица, по которой он идет, когда-то называлась Купеческой. Теперь на нее никто не смотрит, никто не помнит названий. Дома по обе стороны стоят впритык друг к другу, щербатые, облупленные, с заколоченными окнами. Ставни закрыты наглухо – не от холода, от Глаза. Говорят, если его свет зальет комнату, можно ослепнуть. Или хуже – увидеть такое, от чего рассудок потечет сквозь пальцы, как вода.

Из-под одного из крылец доносится шорох. Клейн сжимает тесак, но это всего лишь крыса. Огромная, размером с кошку, с вылезшей клочьями шерстью и мутными глазами. Крыса косится на него, чихает – противно, влажно – и уползает обратно в щель.

«Даже крысы сдаются, – думает Клейн. – Даже они чувствуют, что время вышло».

Он идет дальше, огибая лужи. В лужах отражается Глаз – багровое пятно, которое колышется от каждого дуновения ветра. Клейн старается не смотреть в лужи. Он вообще старается не смотреть вверх, но краем глаза все равно видит эту пульсирующую гадину. Она висит в зените – огромная, с прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Иногда кажется, что она… смотрит. Не просто висит – смотрит, выбирает, прикидывает, с кого сегодня содрать шкуру.

Клейн отводит взгляд и смотрит под ноги.

Брусчатка здесь старая, еще с тех времен, когда город назывался иначе. Гриффгард, кажется. Или Гриффхейм? Никто уже не помнит. Клейн помнит только то, что дед рассказывал: раньше здесь жили кузнецы, которые ковали мечи из звездного железа. Мечи, которые могли резать сам свет.

«Смешно, – думает Клейн. – Какой там свет. Теперь даже от свечи пользы мало».

Он доходит до городских ворот. Вернее, до того, что от них осталось.

Две створки из когда-то дубовых, а теперь трухлявых досок висят на одной петле. Вторая петля оторвалась еще лет двадцать назад, и никто так и не починил – зачем? Все равно никто не уходит, и никто не приходит. Только изредка, раз в несколько лет, какой-нибудь отчаявшийся идиот пытается выбраться в Большой мир.

Клейн останавливается перед воротами.

Здесь темнее. Глаз все еще виден, но его свет будто упирается в невидимую стену на въезде – тускнеет, расползается пятнами. Клейн поднимает голову и видит, что над самой аркой ворот багровое небо становится чуть светлее, чуть сероватее, будто Глаз сюда не дотягивается.

«Дед писал про такое, – вспоминает Клейн. – Места, где Глаз слабее. Говорил, они похожи на родимые пятна на теле мира. И самые большие из них – на севере. За топями».

Он делает глубокий вдох.

Воздух здесь чуть другой. Свежее, что ли? Или просто кажется от страха?

– Ну, с богом, – шепчет Клейн и смеется горько. – Которого нет.

Он перешагивает через порог ворот.

И сразу чувствует разницу.

За воротами – дорога. Не та разбитая, грязная колея, по которой крестьяне возили когда-то дрова и сено, а настоящая, старая, каменная дорога. Плиты, уложенные еще в те времена, когда люди не боялись смотреть вверх. Плиты поросли мхом, кое-где провалились, кое-где треснули, но они все еще здесь. Триста лет – а они здесь.

Клейн опускается на корточки, проводит пальцами по камню.

Холодный. Шершавый. На ощупь – как кость.

Под пальцами – едва заметные углубления. Клейн щурится, пытается разглядеть. Рисунок. Или письмена. Время и дожди стерли почти все, но кое-что осталось. Птица. Большая птица с расправленными крыльями. Или не птица – гриф. Герб старого города.

– Гриффгард, – тихо произносит Клейн. – Точно. Гриффгард. Город грифонов.

Он поднимается.

Дорога уходит в темноту. По обе стороны от нее – пустошь. Когда-то здесь были поля, пастбища, маленькие хутора. Теперь – серая, выжженная земля, на которой ничего не растет. Даже трава не лезет – только редкие кусты с кривыми, как пальцы старухи, ветками. Листья на них мелкие, бледные, свернутые в трубочку, будто прячутся от Глаза.

Клейн идет по дороге.

Сначала медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Потом быстрее – ноги привыкают, мышцы просыпаются, хотя сил все равно мало. Глаз за спиной пульсирует – вдох, выдох, вдох, выдох. С каждым вдохом кажется, что кто-то невидимый кладет ладонь на затылок и давит, давит, давит, проверяя на прочность.

«Не смотри назад, – говорит себе Клейн. – Назад – только смерть».

Он проходит мимо первого хутора.

Дом – точнее, то, что от него осталось. Крыша провалилась, стены почернели от времени, дверной проем зияет пустотой, как выбитый зуб. Во дворе – колодец. Клейн подходит к нему, заглядывает внутрь. Темно. Пахнет сыростью и чем-то сладковатым, приторным – запах разложения, но не резкий, а какой-то вялый, давний, будто здесь что-то сгнило еще при жизни хозяев.

Он отворачивается.

Дальше – еще один хутор. Этот целее – даже ставни уцелели, хоть и висят криво. Клейн замечает, что дверь приоткрыта. Скрипит, раскачиваясь от ветра – туда-сюда, туда-сюда, будто дом дышит.

– Есть кто? – окликает Клейн на всякий случай.

Тишина.

Только ветер шуршит в кустах и где-то далеко, очень далеко, воет – или чудится, что воет.

Клейн проходит мимо.

В голове – обрывки дедовых записей. Он перечитывал их столько раз, что выучил наизусть, даже без света, даже с закрытыми глазами. «Топи начинаются через три лиги от южных ворот. До Топей – пустошь. В пустоши не задерживайся – силы уходят быстрее, чем в городе. Почему – не знаю. Может, земля здесь тоже больна».

«Три лиги, – считает Клейн. – Лига – это сколько? Дед писал, что пеший человек проходит лигу за час, если не торопится. Значит, три часа до Топей. Если силы не кончатся раньше».

Он идет.

Час. Второй.

Ноги начинают гудеть. Не так, как после работы – привычной, тупой болью в мышцах. По-другому. Будто кости превращаются в глину, мягкую, податливую, и каждым шагом их размазывает по земле. Клейн смотрит на руки – кожа на ладонях сероватая, с синими пятнами, как у матери перед тем, как она слегла окончательно.

«Не останавливаться. Не останавливаться».

Он заставляет себя идти, хотя каждый шаг – маленькая смерть.

Дорога петляет между холмов. Холмы низкие, пологие, поросшие той же бледной, чахлой растительностью. Клейн замечает, что на склонах кое-где виднеются камни. Не простые – большие, серые, с острыми гранями, будто их кто-то обтесал. И на каждом – знак. Тот самый. Гриф с расправленными крыльями.

«Межевые камни, – понимает Клейн. – Границы. Старые границы, еще до Глаза. Тогда люди верили, что грифоны защищают их от зла. Смешно».

Он проходит мимо одного камня, мимо второго. На третьем останавливается.

На этом камне, помимо грифона, вырезано что-то еще. Буквы. Стертые, едва различимые, но Клейн вглядывается – других дел все равно нет.

«Здесь… земля… помнит».

Всего три слова. Но от них становится не по себе.

Клейн оглядывается.

Пустошь. Тишина. Только Глаз на небе пульсирует – медленно, лениво, будто сытый удав, который переваривает добычу.

– Что ты помнишь, земля? – шепчет Клейн. – Что ты видел, камень?

Камень молчит. Конечно. Клейн идет дальше. Третий час. Пустошь кончается неожиданно – просто в какой-то момент земля под ногами становится мягче, податливее, и каменные плиты дороги уходят вниз, утопают в грязи. Клейн делает шаг – и нога проваливается по щиколотку. Еще шаг – по колено. Он замирает. Перед ним – Топи. Их трудно назвать топями в привычном смысле. Нет ни камыша, ни ряски, ни тех пузырьков болотного газа, которые иногда всплывают на поверхность и лопаются с противным чавканьем. Здесь все по-другому.

Земля – серая, вязкая, похожая на глину, но если присмотреться – она движется. Очень медленно, почти незаметно, будто под ней течет что-то живое. По поверхности разлиты лужи – не воды, а чего-то густого, маслянистого, с металлическим блеском. В этом блеске отражается Глаз – десятками, сотнями маленьких багровых огоньков, которые переливаются и подмигивают.

Воздух здесь другой. Тяжелый, влажный, с привкусом железа и еще чего-то – старого, давнего, похороненного.

Клейн делает вдох – и его тошнит. Не от запаха, от ощущения, будто он вдохнул не воздух, а чью-то агонию.

«Топи, – вспоминает он дедовы записи. – Не верь глазам. То, что ты видишь – не самое страшное. Самое страшное – то, что ты чувствуешь. Топи чувствуют. Топи помнят. И топи не любят живых».

Он стоит на краю, смотрит в серую муть.

Идти или не идти?

Если верить деду, до Башни – еще полдня пути. Если верить деду, Башня стоит на северном утесе, который поднимается из Топей, как кулак из могилы. Если верить деду, там, в Башне, есть ответ.

Клейн смотрит на свои ноги. Сапоги уже в грязи. Грязь холодная, липкая, тянет вниз.

– Дед дошел, – говорит он себе. – И я дойду.

Он делает первый шаг в Топи.

Земля под ногой проседает, хлюпает, выпускает пузырь газа. Клейн вытаскивает ногу – с трудом, с противным чавкающим звуком. Сапог весь в серой жиже. Жижа пахнет – не гнилью, нет. Чем-то сладким, приторным, как в том колодце на первом хуторе.

«Это запах смерти, – понимает Клейн. – Но не быстрой. Не насильственной. А той, которая приходит сама. Которая ждет. Которая терпелива». Второй шаг. Третий.

Топи смыкаются за спиной. Клейн не оборачивается. Он смотрит только вперед – туда, где в серой дымке угадывается что-то темное, высокое. Может, Башня. Может, просто облако. Может, обман зрения – Топи, говорят, умеют обманывать. Глаз над головой пульсирует – вдох, выдох, вдох, выдох. И в какой-то момент Клейну кажется, что ритм меняется. Что Глаз вдыхает чаще, быстрее, жадно, будто чует свежее мясо.

– Чуешь? – шепчет Клейн, не останавливаясь. – Чуешь, тварь? А я все равно иду. И ты меня не остановишь. Понял? НЕ ОСТАНОВИШЬ. Последние слова он почти кричит – и голос его тонет в серой, вязкой тишине Топей. Никто не отвечает. Только земля под ногами чавкает – жадно, довольно, как сытый зверь, которому дали еще один кусок. Клейн идет дальше. Четвертый час. Пятый. Шестой. Топи не кончаются.

Продолжение следует...