Глава 1 — Не время умирать

ГЛАВА 1. НЕ ВРЕМЯ УМИРАТЬ

ВСТУПЛЕНИЕ

Был в моей средней школе такой парень, Мидори Сэцуя. Тихий, молчаливый, замкнутый юноша, который всегда обедал в одиночестве. Он был из числа тех, о ком говорят «сам себе на уме». Друзей у него не было, братьев и сестёр тоже. Он рос в хорошей семье и не страдал от дефицита внимания. Одетый, обутый, сытый, но не избалованный. Немного медлителен, не спорю, но при этом вежливый, учтивый, и во многих отношениях педант: любил во всём порядок. Однако привлекательным его не назовёшь, да и популярным тоже. Не уродливый, но и не симпатяга. Волосы он не зализывал, парфюмерией не пользовался. В учёбе не выделялся, да и спортом не занимался. По телосложению: худощавый, низкий. В общении со старшими: социально неуклюжий.

Неудивительно, что в социальной иерархии он со временем опустился на самое дно. Рядом с ним в рейтинге соседствовали разве что я и юноши немногим лучше нас.

Вот только меня зачислили на втором семестре, и характера моего до конца не знали, когда как о нём было известно всё. Не преувеличением будет сказать, что для нас двоих рейтинг менялся ежедневно, и в конце роль козла отпущения могла быть отведена любому. Однако сколько бы местные задиры ни старались, прощупать меня им не удалось, и вместе с тем мой статус был определён.

— Они ведь сначала тебя преследовали… Почему они вдруг переключились на меня? Это всё из-за тебя, да? Ты их подговорил?

Я сидел в абсолютно пустом классе и дожидался ухода учеников. Это было моей старой привычкой. Мидори воспользовался этим моментом и обратился ко мне.

— Нет, я ничего не делал.

— Тогда… почему?

Этот вопрос был больше криком души, нежели чем происками сознания.

Он ударил кулаком по парте и вцепился в волосы руками. Юноша не понимал, почему это происходит, и почему ему приходится это терпеть. На его лице отразилось выражение отчаяния.

— Не догадываешься? — спрашиваю я.

— Что, прости?

Его глаз дернулся от моего будничного тона.

— Это ведь самоочевидно: им просто стало со мной скучно. Чтобы они не делали, я не даю им того, чего они хотят. А хотят они только одного — потешить своего эго. И до чего же глупо они выглядят, когда другая сторона остаётся без ответа. Да и отчасти они опасаются меня, ведь я всякий раз их предупреждаю, что любое рукоприкладство чревато последствиями. Мы знакомы не так долго, так что они не знают, чего от меня ожидать.

Пока одноклассники меня не трогают, мне плевать, что они говорят за моей спиной. Однако если попытаются навредить физически или нанести ущерб имуществу, я не оставлю это без внимания и мгновенно дам отпор.

— А вот ты — совсем другое дело. Сколько бы над тобой ни потешались, ты не кусаешься. Более того, ты даже не лаешь. Ты как собачонка, которая убегает, когда на неё поднимают палку.

Мидори этого никогда не признает, но он был трусом, а потому боялся говорить о своём недовольстве в лицо.

— Теперь, даже если ты попытаешься притвориться равнодушным к их действиям и словам, это не поможет. Потому что им уже известно о твоей восприимчивости к травле. К тому же, ты для них легкая мишень. У тебя нет ни друзей, ни связей, и поручиться за тебя некому.

Разумеется, я нахожусь в том же положении, однако я не из тех, кто будет терпеть.

— И что мне теперь делать? — спрашивает он.

— Не знаю. Убей себя.

В комнате похолодело. Ненадолго воцарилась мёртвая тишина.

С трудом найдя, что сказать, парень выдавил:

— Чего?..

— Или убей их. Третьего не дано.

Я медленно встал из-за парты, накинул сумку на плечо и вышел из класса, оставив его с этой мыслью. Бродя по коридору, я спрашивал то ли себя, то ли Ницше:

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих… так?

Я не испытывал к этому парню жалости по той простой причине, что он был доволен тем порядком вещей, при котором жертвой издевательств являюсь я. Он бы и пальцем ради меня не пошевелил. Тогда почему должен я?

Теперь, оборачиваясь назад, я жалею о том, что не протянул ему руку. Может быть, именно поэтому я больше не отворачиваюсь от людей?

Во всяком случае, это был наш последний разговор.

Дни шли своим чередом. Приближались заморозки, окончание второго семестра. Одноклассники строили планы на рождество. Температура воздуха опустилась до такой степени, что при выдохе ты мог наблюдать кружащее облачко пара. По утрам трава покрывалась изморозью, однако днем быстро оттаивала. Зима постепенно вступала в свои права.

Ученики переходили на ветровки и пальто, закутывались в шарфы и кашне; девочки надевали колготки.

Однако первого снега видно не было.

Тем днем я как обычно пришёл рано. Это тоже было частью привычки. Немногие осмелятся разрисовать твою парту, пока ты сидишь за ней.

На улице постепенно поднимался ветер, и синоптики обещали выпадение осадков. На телефон пришло сообщение о штормовом предупреждении. Прочитав его, я выключил телефон и сел за парту.

В тускло освещенном помещении класса, как маятник, тихо покачивалась тень. «Как странно» — подумал я про себя, ведь плакаты уже сняли. С этой мыслью я обратил взор в окно.

И тогда, на фоне падающих с неба снежинок и пасмурного неба… я увидел свисающий с верёвки силуэт. Он покачивался вслед порывам ветра. Покачивался за окном.

Почти в панике я готов был закричать, однако у меня всё сжалось в груди, и тогда в тот же момент я услышал чей-то визг. Бледная, как смерть, староста стояла в дверном проёме и, накрыв лицо ладонями, внезапно отчего-то заплакала. Она тоже всегда приходила рано.

Одна и та же картина произвела на нас совершенно разное впечатление, и тем не менее оставила неизгладимый след.

Одноклассники постепенно потягивались, в классе становилось шумно, и всем вокруг скоро стало очевидно, что повисшим на веревке силуэтом был их одноклассник, Мидори Сэцуя. Тихий, неприметный юноша, которого преследовали в школе. Все прекрасно знали, что он жертва буллинга, но вмешиваться не решались. Мы все несли ответственность за этот инцидент.

Меж тем к своему самоубийству Мидори подошёл до ужаса расчетливо: он неслучайно выбрал сторону школы, длину веревки, день. По причине штормового предупреждения, клубная деятельность была отменена, поэтому со стороны школьного двора его бы никто не увидел. Он хотел, чтобы свидетелями его смерти в первую очередь стали одноклассники. Сделал это нам в назидание и упрёк. Он ненавидел нас всей душой.

Мне не хотелось об этом думать, но мои слова в тот день могли стать для него вдохновением. Может быть, именно их он переваривал в течении этих дней?

Он хотел нам отомстить, однако путь избрал отличный от того, который бы выбрал я. И очевидно, равнодушие окружающих подтолкнуло его к этой черте.

Верно говорят: во спасении себя нет облегчения, ибо в таком случае тебе придётся жить в мире, отвергающем тебя.

И тогда возникает резонный вопрос: есть ли вообще смысл жить в этом прогнившем мире?

Все, кто имел дело с несправедливостью, обязательно задаются этим вопросом.

Однако, как поставить точку, решает каждый сам.

Здесь его финальные строки. Такой путь он предпочёл.

Однако меня этот финал не устраивал.

— Для нас всех это огромная утрата…

На следующий день одноклассники сидели понурые, мрачнее тучи, а учитель толкал траурную речь. На парте Мидори стояла ваза с цветком. Уверен, каждый в душе сожалел о случившемся. Родители Мидори были убиты горем.

Не многие одноклассники осмелилась прийти на похороны, но я был из числа тех, кто пришёл. Вот только проститься с ушедшим решил молча.

И каково же было моё удивление, когда среди присутствующих я увидел лица тех, кто изводил Мидори в течении этих долгих дней; они всерьёз осмелились прийти, делая вид, что не имеют к этому никакого отношения. Меня тошнило.

Однако неприятнее всего мне было наблюдать рыдания госпожи Мидори над гробом её не упокоенного сына; её поглаживала по спине родная мать. Она вопрошала господа, почему её дитя должно было уйти так рано, однако ответом служил холодный взор по ту сторону портрета.

Рядом с алтарём стояла залитая слезами маленькая девочка — двоюродная сестра ныне погибшего Мидори. Она стояла, держа в руках табель успеваемости, и сквозь рыдания рассказывала о своих успехах. Похоже, они были особенно близки. У меня дыхание спирало, когда я слушал её речь.

И тем сильнее меня захватывали чувства вины и злобы. Злобы на себя, не протянувшего руку, и на него, оставившего их страдать.

Я возненавидел акт самоубийства всей душой.

Подойдя к родителям Мидори, я спросил:

— Разрешите ли вы прийти и зажечь благовония? Мы были не так близки, но…

Они не возражали. Приобняв госпожу Мидори за плечо, её муж кивнул.

— Однако я всё ещё не знаю вашего адреса.

Поговорив с ними, я понял, для чего обидчики пришли на это мероприятие: они следили, чтобы остальные не сказали ничего лишнего, и косо поглядывали на меня. Они боялись, что я всё растреплю.

— Эй, Такеши…

Когда я отделился от толпы, один из них, парень метр восемьдесят ростом, Шимура схватил меня за предплечье и спросил:

— Ты ведь не собираешься делать ничего глупого?

— До тех пор, пока вы меня не трогаете, мой рот на замке. Будем считать это компромиссом.

Я силой высвободился из его хватки и пошёл на выход из зала.

Добившись моего молчания, обидчики почувствовали облегчение, однако это облегчение длилось недолго. Молчание одного не гарантирует молчания других. Обязательно найдётся тот, кто скажет.

Череда обстоятельств, и их жизнь перевернулась с ног на голову. Откуда-то откопалась запись издевательств, учителя отказались от статуса кво, и родители Мидори внезапно обнаружили его предсмертную записку. Всё случилось почти одновременно.

Далеко не всегда всё идёт так, как в «Молчании ягнят».

Я думаю об этом, пока смотрю на девушку, сидящую в пустом классе. Она сидела, схватившись за голову, и чиркала что-то на листе. «Пишет объяснительную» — заключил я.

Вид её был совсем подавленный. На руках и ногах — следы побоев. Верный признак дурного нрава её падкого до спиртного отца. Видать воспитывает, как умеет. Хотя воспитатель из него неважный.

— Неважно выглядишь, принцесса.

Она округлила глаза в удивлении, когда это услышала, и хмуро уставилась на меня.

— Какого черта ты со мной заговорил, отброс?

Верно…

До сих пор я ни разу не выходил с ними на контакт. Её реакция закономерна.

— Просто подумал, что ты сейчас в плачевном состоянии. Тяжело приходится, когда все против тебя?

Я проводил параллель с Мидори, над которым они издевались.

— Хо?.. Думаешь, теперь мы похожи?

Она презрительно усмехнулась, всё ещё строя из себя хищницу.

— Нет, ты ошибаешься, — я покачал головой. — Наша ситуация похожа. Однако в остальном… мы слишком разные. Вы — отбросы, а я — нет.

— Тебе не кажется, что ты зазнался?

Помесь потрясения и ярости читались на её лице. Вены пульсировали на висках.

Я проигнорировал её слова и перевёл взгляд на доску.

— Пускай вы и были придурками, любящими задирать других и доводить слабых до слез, стоит отдать должное: вы были крайне осторожны. Старались не попадаться преподавателям и не допускали видеозаписи со стороны других. Ваша компания была элитарна.

— Ха?.. К чему ты это вообще? Ясное дело, что мы бы не попались так легко. Просто не повезло.

Она сжала кулаки, покосившись на парту, и с горечью стиснула зубы.

— Верно, — продолжаю я, — предсмертная записка, найденная в комнате Мидори; неожиданно всплывшая видеозапись; выступившие против вас учителя. Несчастья сыплются одно за другим.

Девушка заскрежетала зубами.

— Кто бы мог подумать, что этот олух напишет две записки, — она в гневе ударила руками по парте. — И этот придурок Комияги… если бы он бережнее относился к видеозаписи и не рассылал её, кому попало, до этого бы не дошло. За ним ведь никогда подобного не замечалось… Почему сейчас? Теперь конца края не видно. Да-к ещё и учителя давят, как будто бы только и ждали этого момента. Совсем скоро нас и вовсе, того гляди, исключат.

— Пожалуй, это предрешено.

Она дернулась от этих слов.

— Давай, смейся, сколько влезет! Мне плевать… Всё равно я терпеть не могу это место, — пробубнила она и отвернулась.

Я неотрывно смотрел на доску. Мы какое-то время сидели молча.

— Значит… невезение, говоришь?

— Ясно дело. А как это ещё назвать?

— Не слишком ли удачное стечение обстоятельств?

— Ха? К чему ты клонишь?

— Вы нашли в парте Мидори предсмертную записку, указывающую на вашу причастность, и избавились от неё, однако, как назло, в его комнате нашлась ещё одна записка.

— Эй, откуда ты…

Барышня изумлённо уставилась на меня.

— Комияги, который обыкновенно щепетилен в мелочах, но тут внезапно допустил серьёзный прокол.

— …

— И весь учительский состав, как с цепи сорвался, хотя далеко не каждый из них подозревал о происходящем.

Её лицо потемнело от злобы.

— Неудачное стечение обстоятельств для вас и удачное для справедливости. Словно бы сам господь-бог дёргал за ниточки и направлял все события в нужное русло.

— Если это так, то…

Её веки покраснели, а голос задрожал.

— Если это так, то мы получили по заслугам, это точно… — проговорила она, скрипя зубами.

Я сомкнул губы.

— Чего молчишь? Ну же, продолжай! Ты ведь пришёл, чтобы мне мораль читать!

Я игнорирую её порыв и продолжаю сидеть молча. После небольшой паузы продолжаю:

— Бога нет, Шимико. Божественной длани тоже. Люди вершат свою судьбу.

Шимико вскинула бровь и посмотрела на меня с непониманием. Однако, как только она осознала, на чём стоит акцент, её лицо резко побледнело.

— И судьбы других тоже.

— Ты ведь не хочешь сказать… Нет, я всё равно не поверю.

Шимико стала бледнее мела.

— Предсмертная записка, всплывшая видеозапись, буйство учителей, — нарочито повторяю я. — Если за этим должен кто-то стоять, то кто?

— Только не говори мне, что…

— Верно, всё это время…

Я поворачиваю голову и смотрю ей ровно в глаза.

— За этим стоял я.

Что происходит, когда погибает слабейший в пищевой цепи?

Здесь к гадалке не ходи: когда место в иерархии освобождается, его занимает кто-то другой. И следующий на очереди — я.

Это было вопросом времени, когда обидчики переключатся на меня.

А потому я решил действовать на опережение и предпринял множество шагов.

Первым делом, в день случившегося, пока никто не видел, я достал из парты Мидори тетрадь с его записями и попросил Юи, которая была так хороша в каллиграфии, написать его почерком письмо, в котором она подробно разъяснила, кто повинен в его смерти, и почему он это совершил.

Однако одного письма было недостаточно, поэтому я копнул немногим глубже.

— Эй, Комияги.

Я обратился к юноше, который был виноват в издевательствах самым косвенным образом. Человек, снимавший всё на камеру телефона. Оператор.

— Я не видел тебя на похоронах. Не хватило смелости взглянуть в глаза родителей, потерявших сына? Или не готов был увидеть Мидори в гробу?

— Для чего ты пришёл?

Под его глазами виднелись тёмные круги. Видно, он недосыпает в последнее время.

— Взываю к совести, так сказать. У тебя ведь ещё сохранились видео?

Таким образом, я вложил в конверт предсмертную записку с флешкой и бросил его в почтовый ящик. Почтовый ящик семьи Мидори. На тыльной стороне письма было написано: «Справедливость обязательно восторжествует».

Следующим на очереди был…

— Ватанабэ-сенсей.

Мужчина в очках обернулся, когда услышал это обращение. Он являлся нашим классным руководителем, и был далёк от эмоций. Даже в день поминовения его речь звучала больше, как констатация фактов. Он никогда не вкладывал душу в то, что делает, и по большому счёту складывалось впечатление, что он ненавидит свою работу. После классного часа мужчина уходил моментально, на шутки отвечал сарказмом и иронией. Помощи не просил, в общении был отстранён и холоден. Из тех коротких монологов, которые нередко удавалось вычленить, не трудно было догадаться, что он циничный, одинокий человек. Я бы совсем не удивился, если бы в конечном итоге выяснилось, что над ним тоже в юности жестоко издевались одноклассники. Или, скажем, он мог пережить тяжёлое предательство или измену. Его пустые глаза и апатичный взгляд говорили об этом. Я ощущал нечто родственное с ним. Может быть, именно поэтому мы нашли общий язык?

— Как долго вы будете закрывать глаза на происходящее?

— Что ты имеешь в виду?

Он сделал невинное выражение лица.

— Вы ведь прекрасно знали, что Мидори травят одноклассники, но намеренно это игнорировали.

Сначала мужчина ответил молчанием, однако вслед за затем прохрустел шеей и сказал:

— Подростки должны сами решать свои проблемы. В противном случае, как они собираются выжить в конкурентом мире?

— Падающего подтолки… так?

— Ницше, да? А ты начитан.

И вот опять он произнёс это своим равнодушным, скучающим голосом. Похоже, он придерживается именно этой точки зрения.

— Я разделяю ваше мнение, однако верным будет и то, что порой агрессорам важно преподать урок. Если постоянно спускать всё с рук, то в будущем это может обернуться ещё большим потрясением.

— Намекаешь, что эта трагедия может повториться?

Мужчина взглянул на меня со скепсисом и вскинул бровь.

— Я не исключаю такой возможности, — отвечаю я. — Впрочем, для вас это тоже может обернуться неприятностям.

Он нахмурился, почувствовав недобрые нотки в моем голосе.

— Мы ещё дети и не несём уголовной ответственности, чего не скажешь о вас, Ватанабэ-сенсей. Даже если вам удастся оправдаться в этой нелегкой ситуации, судиться с родителями, погибшего ребёнка, было бы хлопотным делом. Да и это репутационный ущерб.

— Решил выставить меня злодеем? Смело для того, кто зовёт себя ребенком.

— Мне бы очень не хотелось заходить так далеко. Нам обоим известно, кто во всём виноват и должен понести ответственность. Человек, которого не наказывают, не научается.

Учитель посмотрел на меня внимательно, после чего слабо усмехнулся. Мои слова его забавили.

— В этом есть доля истины, — заключает он. — Ну и? Чего ты хочешь?

Таким образом, я посвятил Ватанабэ-сенсея в свои намерения, и он, нехотя поддержал мою идею. Для него в любом случае всё складывалось наилучшим образом; что бы ни случилось, он выйдет сухим из воды. Более того, благодаря этой находке, он может стать для других преподавателей в некотором роде героем и даже борцом справедливость, трепетно заботящимся о благополучии учеников.

Я передал ему копию записи и попросил склонить администрацию и учительский совет к решению об исключении, а также предложил организовать комиссию по профилактике буллинга. Таким образом, преследователей затаскают по психологам и социальным педагогам, а также комиссия поставит в известность их родителей, что увеличит давление не только снаружи, но и изнутри. Придётся писать объяснительные, отвечать на вопросы, иметь дело с попечителями погибшего ребёнка и, возможно, даже встать на учёт, не говоря уже об отрицательной отметке в личном деле. Того гляди, и в новой школе их не обойдут стороной. И эта практика будет продолжаться ещё какое-то время.

— Спасибо, что разрешили прийти.

Я вошёл в помещение и, следуя за владельцами дома, опустился на колени перед алтарем. Чувство вины требовало, чтобы я пришёл, однако, когда я оказался напротив портрета с зажжёнными на краю благовониями, в моей голове не родилось ни одной мысли. Голова была пуста. Слова не складывались в предложения. Предложения не складывались в монолог. Да и по большему счёту я чувствовал, что не имею на это право.

«Не знаю. Убей себя»

Это были мои слова.

И как не иронично, он умер в результате самоубийства.

Просить прощения, когда равнодушно наблюдал за его травлей, это… кощунство, разве нет?

Не удивлюсь, если он меня за это проклинает.

Меж тем я делаю всё возможное, чтобы извлечь из этой ошибки урок.

Клянусь, даже если кто-то будет равнодушно взирать на мои страдания, я больше никогда не отвернусь от протянутой руки.

Никогда и ни за что.

Это моя клятва перед этим человеком и его родителями.

«Поэтому, прошу, Боже… если ты всё же существуешь, прости меня»

Словно бы о чем-то вспомнив, я добавил:

«И прости сие грешное дитя за его уныние и слабость»

С этой мыслью я сцепляю руки в молитве.

— Спасибо… что всё ещё приходишь, — обняв себя за плечи, госпожа Мидори слабо улыбнулась мне. Эта улыбка была такой призрачно-прозрачной и мимолетной, отчего становилось тяжело на душе.

До сих пор я приходил в каждый положенный срок и никогда не пропускал поминовения.

— Мы правда это ценим, — сказал господин Мидори.

Я молча кивнул, не зная, что сказать. Под пристальным взором госпожи Мидори мне становилось некомфортно, и ещё неуютней становилось, когда она делилась своими снами о сыне, о тех лучистых временах, когда он был ещё живой; как он завтракал с ними за столом, как любил засиживаться допоздна в компьютере, как не признавал вину и часто спорил, как любил читать. Иногда она говорит его словами, иногда приводит в пример его цитаты и высказывания. И когда я их слышу мне хочется провалиться под землю. Я начинаю думать, что живу вместо него; что это мне нужно было умереть — тому, у кого нет в жизни любящих родителей.

«Если бы я тогда вмешался, то он бы избежал этой роковой судьбы»

От этих мыслей у меня встаёт ком в горле и горят глаза.

Поэтому я извечно опускаю взор и стараюсь говорить с госпожой Мидори, как можно реже, и если стечением обстоятельств наблюдаю её перед супермаркетом, то всякий раз прохожу мимо, делая вид, что не заметил.

Признаю, я поступаю некрасиво. Однако это чувство для меня невыносимо. И всякий раз, видя её, мне хочется её обнять. Я протягиваю руки, и она тянется мне на встречу. И тогда я ощущаю влажность на своём плече — госпожа Мидори плачет. Тихо, почти молча. Её голос лишь немного сотрясается. В такие моменты господин Мидори отводит взгляд и смотрит в окно. Интересно, что в этот миг отражается в его глазах? Какая картинка открывается его мысленному взору? Его молчаливый, малоэмоцональный образ извечно действовал на меня угнетающе.

Отцы и матеря, потерявшие детей.

И дети, ушедшие раньше родителей.

Страшно подумать, как больно жить, с этим грузом на душе.

И не менее жутко осознавать то, что жизнь на этом не заканчивается.

Мне бы не хотелось, как говорил Шопенгауэр, чтобы они по собственному произволу поставили своему существованию предел. Может быть, именно поэтому я за ними приглядываю?

Нет?

Даже пересекая море чувств, я не могу найти ответ. Ибо туман гуляет над водой.

И даже сейчас, стоя в прихожей и надевая обувь, я ощущаю эти странные скованность и тревогу, заставляющие сердце трепетать.

— Такеши-кун, скажи…

Каждый раз, когда она обращается ко мне, когда я слышу её голос, всё внутри меня сжимается до тошноты, и возникает ощущение, что она хочет меня в чем-то обвинить. Может, и нужно? Нет, не надо…

Я замер во время шнуровки кед и осторожно обернулся. Наши глаза встретились.

— Это ведь ты подбросил в наш почтовый ящик конверт?

В обычной ситуации я бы мгновенно солгал, однако… разве можно солгать, глядя в эти пустые, лишенный света глаза? Нет, у меня язык не повернётся. Но и покачать головой я не осмелюсь.

Сказать, что это было во благо? Сказать, что это было во имя мести? Сказать, что это было ради торжества справедливости? Сказать, что это было ради меня?

Нет, я вообще не могу ничего сказать, глядя в эти глаза… При встрече с ними я ни то что врать, я теряю способность говорить.

Всё же я не настолько бессовестен, всё же я не настолько черств.

Какими бы ни были мои намерения, какими бы ни были мои чувства…

Прошу, простите меня.

Я не хотел ничего плохого, я хотел как лучше.

Хотя это и является частью моим заблуждением, но…

Моё сознание застыло в этом состоянии, противоречивые эмоции не давали ничего сказать.

Однако, похоже, этого было и не нужно, ведь…

— Спасибо тебе.

Мои губы задрожали, когда я это услышал, а на глаза навернулись слезы.

Я моментально отвернулся.

Так долго, так мучительно… ещё с момента, как побывал на похоронах… Нет, ещё задолго до него — прямо в день гибели, и далее… Меня терзало это невыносимое, болезненное чувство, которое я ничем не мог заглушить; а также мысли, которые не мог выбросить из головы. Я не мог дать своему сердцу ход; двигался по кольцевой; раз за разом приходил сюда, надеясь найти здесь утешение и прощение.

Всё, чтобы не чувствовать себя куском дерьма.

И теперь… и теперь…

— Спасибо, что попрощался от его имени.

Люди, пережившие большое горе, становятся очень проницательными.

— Не вини себя.

Даже слишком.

Она нежно положила руки мне на плечи, и в тот же момент меня охватила дрожь, какой никогда не бывало. Бросило в мороз и жар. Лицо заливалось краской и бледнело, принимало зеленоватый оттенок.

Мне не хватало ни смелости, ни храбрости, чтобы обернуться и посмотреть в глаза.

— Ты хороший ребёнок, Такеши-кун.

Нет, я идиот. Грешный, порочный идиот.

— В случившемся нет твоей вины.

Только я и моя беспечность повинны в случившемся. Именно я несу этот крест.

— Поэтому… не вини себя.

Я не могу.

Она заключила меня в хрупкие объятия и погладила по голове.

Я всё ещё не видел её лица, но ощущал горечь в её голосе. Она переживала за меня, как за родного.

Но я ненавидел себя. Я снова возненавидел себя всей душой. И не выносил мыслей о самоубийстве. Проклинал акт самоубийства всем своим естеством.

А потому, просаживая эти воспоминания через сито, я даю себе отчёт о том, что именно отсюда происходит моя ненависть к самоубийцам. И именно здесь берёт начало моё непреклонное убеждение в отношении людей.

Поэтому, пока я всё ещё помню ощущение влажности на своём плече, пока помню эти исцеляющие объятия, пока помню этот надломленный голос, я даю себе торжественный обет, что больше не ступлю с дороги помощи и всепрощения, на которую мне указывает жизнь.