Глава 9.1 — Последние аккорды

«Почему мы так сильно боимся успеха?» — очередной вопрос, нередко остающийся без ответа.

Не нужно быть путешественником, вояжером или пилигримом, чтобы с ним однажды столкнуться. Пускай дорога жизни и напоминает долгое странствие, конечной точкой которого является смерть, разве люди, оказывающиеся на пороге смерти, обязательно предстают скитальцами? Очевидно, нет.

И тем не менее…

«Почему замирает сердце, когда до заветной цели остаётся всего шаг?»

В этот миг стираются все различия: и бухгалтер, склонившийся над цифрами, и юрист, взвешивающий каждое слово, и сантехник, чинящий чужие трубы, и романтик потерянного поколения — все мы, от мала до велика, дети Адама и Евы, не сумевшие осуществить свою мечту, неизбежно задаёмся одним и тем же вопросом:

«Почему я боялся неудач?»

Вопрос «Почему я боялся неудач?» всегда казался мне свидетельством не слабости, а скорее интеллектуальной лени. Ведь истинная причина беспокойства кроется не в страхе провала как таковом. Всё зависит от того, через какую призму человек смотрит на мир.

Те, кто ищет ответ вовне, перекладывая ответственность за свои тревоги на абстрактный «страх провала», на самом деле отказываются от права строить свою судьбу. Они предпочитают оставаться пассивными наблюдателями, а не творцами реальности.

Но если заглянуть глубже, становится очевидно: человечество боится не самого провала. Мы боимся неопределённости, ответственности за свой выбор и того, что этот выбор может оказаться неверным. Всё дело лишь в оптике восприятия.

Это напоминает извечный спор о стакане, наполненном до середины: для одних он наполовину полон, для других — наполовину пуст. Так и здесь: кто-то говорит, что боится неудачи, а кто-то — что боится головокружительного успеха. В сущности, это лишь две стороны одной медали, два способа назвать одно и то же внутреннее переживание.

И здесь мы приходим к утверждению, что объективного страха провала не существует — есть лишь интерпретация событий. Реальность вторична по отношению к нашему взгляду на неё.

В конечном счёте, этот внутренний конфликт сводится к вечному проклятию мыслящего человека. Как только мы решаемся на поступок, то неизбежно встаём перед той же дилеммой, что и герои великой литературы: имеем ли мы право переступить черту? Являемся ли мы хозяевами своей воли или жалкими рабами обстоятельств?

Именно в этом выборе — между смирением и дерзновением — и кроется корень всех наших тревог.

«Тварь ли я дрожащая или право имею?»

От ответа на этот сакраментальный вопрос зависит наша суть, наш путь и тот нравственный выбор, который в итоге приведёт нас либо к прощению, либо к возмездию.

…

[ ПРОСТИТЬ ]

[ НАКАЗАТЬ ]

…

Прощение или наказание? — этот выбор показывает нашу истинную суть. Показывает, кто скрывается под маской из кожи и плоти: тварь, что не заслуживает права на существование, или сущее, что имеет место быть?

Кто я есть?

— Извините за вторжение.

Щелчок дверного замка отсёк гомон коридора, и меня окутала почти полная тишина, нарушаемая едва слышным шумом кондиционера. Воздух был неестественно свежим, с резким запахом химикатов, будто здесь только что провели генеральную уборку. Над окном усердно работала вытяжка.

Прохладно…

В сравнении с влажной духотой снаружи, здесь властвовала настоящая зима. Мне стало немного неуютно.

Я пробежался глазами по мебели.

По обе стороны от входа стояли массивные тёмные шкафы. В первых — ряды книг: классическая и современная литература, аккуратно расставленные тома в переплётах. Во вторых — кубки, медали и грамоты в строгих рамках. Всё было расставлено с педантичной точностью, без намёка на нарочитую роскошь.

Однако мой взгляд зацепился за едва заметные детали: на одной из полок, за корешками книг, угадывались очертания двух тяжёлых хрустальных бокалов, а по соседству с ними расположились диковинные вещицы, привезённые с другого конца света.

В третьем шкафу за матовым стеклом вырисовывались силуэты бутылок. Этикеток видно не было, но форма сосудов не оставляла сомнений — это не минеральная вода. Дверцы были плотно закрыты, словно содержимое прятали от посторонних глаз.

«Похоже, этот человек живёт двойной жизнью» — отметил я про себя и перевёл взгляд на фигуру, сидящую за большим письменным столом из тёмного дерева.

Пожилой человек в безупречном костюме сложил руки перед собой и тяжело посмотрел на меня сквозь прищуренные, вечно улыбающиеся глаза. Похоже, он дожидался меня уже какое-то время: о моём приходе его известили заранее.

По его неподвижным глазам сложно судить: догадывается он о цели моего визита или нет. Однако определённые мысли у него были.

Я сел напротив.

— Добрый вечер, Манумия-сама.

— Добрый, юноша… — он замолчал на мгновение, словно смакуя момент. — Такеши Юто, если не ошибаюсь?

Подобная учтивость была излишней, учитывая его занятость.

— Вы совершенно правы. Очень мило с вашей стороны помнить такого заурядного ученика.

— Не прибедняйся. Всё же в рейтинге ты далеко не последний, — он подмигнул и ехидно улыбнулся.

Только мы вдвоем понимали смысл сказанного.

— И тем не менее, должен отметить: богатое личное дело, молодой человек, — говорит он, постукивая пальцем по стопке бумаг. — Шесть раз переходил из одной средней школы в другую, и в каждом случае отчислен по причине насилия.

Директор перелистнул несколько страниц.

— До начала третьего года обучения ты показывал относительно средние результаты, однако потом случился резкий скачок вверх. И в поведении, как отмечают преподаватели, ты стал намного послушнее. Госпожа Ивараши даже выбила тебе рекомендацию в Сакурай. Видимо, верила в твоё исправление?

Ивараши-сенсей была моим классным руководителем в средней школе и всегда поддерживала перемены. Она хотела, чтобы я поступил в престижное учебное заведение, и приложила для этого все усилия. Своим поступлением я обязан именно ей.

— На вступительных ты показал себя с хорошей стороны, и на собеседовании недовольства комиссии не вызвал. Напротив, члены комиссии отметили, что ты был крайне вежлив и легок в общении. В противном случае твоё прошение могли отклонить.

Он поднял на меня глаза.

— Интересно, что послужило причиной такой резкой перемены?

— Даже не знаю… Может, всё дело в переходном возрасте? — я пожал плечами.

Директор слабо усмехнулся, однако его взгляд остался холодным и оценивающим.

Я не ответил ему улыбкой. Вместо этого я лишь прищурился и сменил тему:

— Вас ведь настораживает мой визит?

— Скорее, это стало небольшим сюрпризом.

Выражение его глаз говорило об обратном.

— Считайте, что я здесь для внеплановой ревизии. Разговор обещает быть долгим, так что…

Я кивнул на стопку бумаг у него под рукой:

— Если вы ограничены во времени, нам стоит перенести встречу.

Он хмыкнул, деловито поправил полы пиджака и нажал на кнопку вызова на столе. Не сводя с меня глаз, он строгим тоном проговорил в динамик:

— Инуя-сан, будьте добры, принесите мне чай, а нашему гостю…

— Кофе. Три сахара.

Мужчина едва заметно усмехнулся, не скрывая, что такой напор его скорее забавляет, чем злит.

— …а нашему гостю — кофе с тремя ложками сахара.

Будто что-то вспомнив, он добавил:

— Молоко?

— Воздержусь.

Вскоре в кабинете повисла тишина, густая и вязкая, нарушаемая лишь монотонным гудением вытяжки. Директор Манумия сверлил меня взглядом, и его улыбка застыла, словно приклеенная. Я чувствовал, как он подбирает слова, чтобы прощупать почву.

Наконец, когда пауза стала невыносимой, и он сменил позу на более расслабленную, готовясь нарушить молчание, дверь без стука распахнулась.

В кабинет скользнула Инуя-сан. Она двигалась бесшумно, однако само её появление здесь и сейчас было подобно камню, брошенному в стоячую воду. В руках она держала лакированный поднос. Не произнеся ни слова, даже не кивнув в мою сторону, она подошла к столу.

С грацией автомата она поставила перед директором чай и сгорбилась. Лишь после его едва заметного кивка она повернулась ко мне и опустила на стол блюдце с чашкой кофе.

Не удостоив меня ни единым взглядом, она забрала поднос и исчезла за дверью так же беззвучно, как и появилась.

Я взял чашку в руки.

Кофе оказалось обжигающе горячим и невыносимо горьким — дешёвый растворимый суррогат. Я сделал маленький глоток, лишь бы смочить губы, и невольно скривился.

Директор наблюдал за мной с хищным интересом. Он отпил свой чай, выдержал паузу и спросил, не сводя с меня глаз:

— Какие мысли тебя посетили, когда она вошла в кабинет?

Очередная проверка?

Я поставил чашку на блюдце, стараясь не издать ни звука. Не стал дуть на пар или притворяться, что наслаждаюсь напитком. Просто смотрел на него поверх чашки, копируя его привычную манеру.

— Я подумал о том, что правила этикета пишутся кровью тех, кто их нарушает.

Я сделал ещё один крошечный глоток, не отрывая взгляда.

— Вошла без стука, прервав вас на полуслове. Обслужила вас первым, хотя я здесь гость. Не поприветствовала и не поклонилась, будто меня не существует. И унесла сахарницу, лишив меня возможности сделать этот… напиток хотя бы сносным.

У меня вырвался смешок.

— Начинаю подозревать, что это был не просто плохой кофе, а скрытое выражение презрения.

Манумия тихо рассмеялся. Это был сухой, кашляющий звук.

— Метко сказано, молодой человек. Очень метко. Ты видишь суть вещей.

Он поставил чашку на блюдце с брякающим звуком. Его улыбка стала шире, обнажая зубы.

— Однако не стоит её за это винить. Она ещё молода и незрела. К тому же… — он понизил голос до доверительного шёпота. — Она настоящая тихоня. Ку-ку-ку…

Я промолчал, прекрасно понимая суть этого приёма: сначала похвала, чтобы усыпить бдительность, а затем обесценивание замечания и смена темы.

Директор отодвинул чашку в сторону, подпёр подбородок рукой и подался вперёд. Его взгляд сделался острым, как скальпель.

— Итак… — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — Что тебя интересует? Говори прямо.

Я тихо хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Скрип кожи прозвучал неожиданно громко в тишине кабинета.

— Вы, верно, очень гордитесь статусом школы, Манумия-сама? Престиж, рейтинги… Уникальные правила. Деловитые ученики, которые со стопроцентной вероятностью поступают в лучшие университеты страны.

Я сделал паузу, обводя взглядом кабинет. Директор молчал, внимательно слушая. Его улыбка стала тоньше.

— Сказка, а не школа. Великолепная ширма, не находите? Было бы по-настоящему обидно, если бы такая красивая легенда вдруг пошла прахом из-за… досадной оплошности. Репутация — вещь хрупкая.

Я впился в него взглядом, в котором не было и тени упрёка — лишь горькая насмешка и сарказм, нацеленные на то, чтобы этот идеал высмеять.

Укол достиг цели. Директор уловил недобрые нотки в моём голосе и ответил таким же тяжёлым взглядом, опустив уголки губ. Брови его при этом не дрогнули.

— Манумия-сама, это правда, что всякое насилие карается исключением?

Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Это был чёткий сигнал: процесс переговоров начался. Директор обнажил клыки.

— Само собой, — голос директора был ровным, как поверхность замерзшего озера. — Однако ты, кажется, путаешь школьный устав с уголовным кодексом. Для того чтобы я обратил внимание на инцидент, нужны не просто слова, а неопровержимые доказательства. Факты. Улики.

Он наконец взял ручку и положил перед собой чистый лист, словно готовясь записывать.

— Существует протокол. Жалоба подается в дисциплинарный комитет. Они проводят первичную проверку. Затем дело передается в учсовет для вынесения вердикта. И только после этого, если решение будет обоснованным и подкрепленным доказательствами, оно попадет ко мне на стол для финальной резолюции. А сейчас… — он посмотрел на часы на запястье. — …у меня действительно есть дела поважнее.

Я видел эту систему насквозь. Дисциплинарный комитет и ученический совет — это не органы правосудия. Это фильтры. Сито. Жалоба ученика сначала вязнет здесь, где её могут «потерять», «не найти оснований» или просто замять давлением старших, а до вершин доходит лишь бессмысленный отзвук. Это была их страховка.

Я поднял глаза на директора. Его интерес угас, сменившись привычной скукой. Он видел меня очередной мошкой, бьющейся о стекло. Система была отлажена: без доказательств любое слово превращалось в пыль. Устные донесения здесь не имели веса.

Инициатива ускользала. Если я не сделаю что-то дерзкое прямо сейчас, всё будет кончено. Он не должен чувствовать себя хозяином положения. Уговаривать его — значит проиграть. Нужно заставить его самого желать продолжения.

— Прежде чем я уйду… — я сделал паузу, — мне бы хотелось вам кое-что показать. Сомневаюсь, что это займёт много времени…

Ответом директора стал едва заметный кивок. Он отложил ручку с неторопливостью человека, обладающего всем временем мира, поудобнее устроился в кресле и сцепил пальцы на животе. Его улыбка вернулась, но теперь это был оскал хищника, заметившего добычу.

— Я весь внимание, — говорит он.

Вместо слов я положил телефон на стол экраном вверх и нажал «воспроизведение».

Видео его не обрадовало. Он не побледнел, не вздрогнул — это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Но скука в его глазах испарилась. Взгляд стал острым, расчётливым. Напряжение, которого мгновение назад не было и в помине, сковало его плечи. Улыбка сползла с лица, как плохо подогнанная маска.

Причина такой перемены была очевидна: на экране телефона директор увидел, как в стенах школы избивают ученика. Точнее, меня.

— Я не буду делать вид, что не знаю о возможностях современных технологий. Но давай на секунду представим, что это видео подлинное. В таком случае этот вопрос требует… более деликатного подхода. Однако имей в виду: распространение сфабрикованных материалов является уголовно наказуемым деянием. Не стоит об этом забывать.

Я позволил себе лёгкую, почти сочувственную улыбку. Угроза прозвучала, но цели не достигла.

— Манумия-сама, вы забываете о презумпции невиновности. Это вы должны доказать, что видео — подделка. А для этого вам придётся инициировать официальное расследование, которое неизбежно привлечёт внимание СМИ и прокуратуры к вашей «идеальной» школе. Вы действительно хотите, чтобы эксперты-криминалисты проверяли метаданные этого файла в публичном поле? Или всё-таки проще решить проблему внутри этих стен, пока она не стала достоянием общественности?

Попался. Я видел, как в его глазах на мгновение промелькнула растерянность. Он думал, что я испугаюсь статьи УК, но я только что перевернул стол.

Теперь не он ставит мне условия, а я заставляю его выбирать между публичным позором и тихим решением проблемы. Инициатива снова у меня.

— Плюсом… должен заметить, — я сделал акцент на каждом слове, — что это не единственное видео. Есть ещё один файл с моим одноклассником Макино в главной роли. И он уже загружен в облачное хранилище с отложенной отправкой на почту одного известного журналиста из «Асахи Симбун». Если со мной или этим телефоном что-то случится в ближайшие сутки… материал уйдёт в редакцию автоматически.

Директор застыл. Его пальцы перестали барабанить по столу.

Это был блеф. Фактическая база — видеоматериал на повреждённом устройстве — пока недоступна. Однако директору не нужны улики, чтобы действовать: он имеет достаточно времени, чтобы создать правдоподобную версию событий и дискредитировать источник. В этой партии я был в цугцванге.

— Также осмелюсь заявить: СМИ нет дела до подлинности видео на начальном этапе. Им лишь бы раздуть из мухи слона ради тиража. А когда начнётся шумиха по поводу «школы для элиты», где процветает насилие… подлинность видео будет проверять уже комиссия министерства образования.

Поговорка о мыши, что бросается на кошку, верна лишь отчасти. В нашем случае сама эта аналогия уже не работает. Мы давно перестали быть хищником и жертвой в классическом понимании.

— Молодой человек…

Я перебил его:

— Директор… Вы же родились тринадцатого августа, прямо в разгар праздника мёртвых О-бон?

Он молча кивнул, не меняясь в лице.

— Занятно. Мы оба появились на свет в особенные даты. Словом, мой день рождения приходится на тридцать первое октября, Хэллоуин.

— И что из этого следует?

Манумия нахмурился, словно искренне не понимая, к чему я клоню. Я не торопился объяснять, просто продолжил:

— По знаку зодиака я Скорпион. А вы, как и подобает человеку вашего положения, Лев.

Я позволил себе едва заметную усмешку.

— Вот только… забавная вещь, не находите? Лев может погибнуть от яда маленького Скорпиона. Его могучее тело, скованное судорогой, рухнет на землю, а царственный рык оборвётся, сменившись предсмертным хрипом. Силы покинут его, уступив место слепому ужасу. Иронично, не правда ли? И после этого такое уязвимое создание называют «царём зверей»? В этом титуле кроется фундаментальная ошибка.

Моя кривая ухмылка испарилась, как льдинка на солнце. Привкус пылких эмоций пропал. Исчезло и то, что я называл чувствами. За несколько минут переговоров и фальшивых улыбок я просто… щёлкнул выключателем. На лицо вернулось его привычное, непроницаемое выражение.

Умение щёлкнуть внутренним тумблером в положение «off» и погасить все чувства — вот что всегда отличало меня от остальных.

— Позвольте внести ясность. Мой отец возглавляет Такеши Строй Индастрис, и его влияние на медиаполе весьма значительно. Он человек, который не прощает подобных вызовов и воспринимает любую угрозу нашей семье как личное оскорбление. Если информация о травле со стороны ваших учеников дойдет до прессы, это создаст серьезные репутационные проблемы не только для них, но и для вас лично. Полагаю, мы оба заинтересованы в том, чтобы решить этот вопрос тихо и быстро.

Я блефовал. Отец действительно построил свой бизнес с нуля, но его влияние не простирается дальше деловых кругов нашего города. Он не знает ни одного главного редактора и не может организовать «заказную» статью. Кроме того, он и без того имеет достаточно врагов, которые с радостью воспользуются любым скандалом, чтобы ударить по его компании.

Но я видел, как директор прищурился. Иногда страх перед неизвестным работает лучше, чем реальная угроза.

— Директор, я прекрасно осведомлён о процедуре наказания. В том числе и о специфике её исполнения с вашей стороны, — я постукивал пальцем по экрану. — Но защищать этих дикарей, прикрывать их агрессию? Это ниже вашего достоинства. Не стоит марать руки о тех, кто не способен понять элементарных правил приличия.

Я забрал телефон и убрал его во внутренний карман пиджака.

— Вы — Лев… Однако даже лев не вступит в схватку с ядовитым скорпионом без веской причины… Это бесполезно: нет ни славы победителя, ни сытного обеда. Испытывать судьбу без необходимости даже насекомые не станут. Что уж говорить о льве?

— …

— Вопрос лишь в том, Манумия-сама… Вы действительно Лев? Или вы просто трусливый шакал, который лает на тех, кто слабее, но поджимает хвост при виде настоящего хищника?

Директор нахмурился.

— Жала не боитесь?

Я с наслаждением пригубил тёплый кофе. Терпкий, с нотками горечи, он был словно отражение этого разговора. Поставив чашку на блюдце, я небрежно добавил:

— Остыл… Какая досада.

Я говорил, но это был монолог в пустоту. Манумия оставался безмолвной статуей. Его лицо не дрогнуло, глаза не блеснули — полная, ледяная индифферентность.

Я оказался в вакууме. Мой голос звучал глухо, а внутри нарастала паника от этой звенящей тишины.

«Что же будет дальше?» — единственная мысль, бьющаяся о стенки черепа. Я ждал знака, намёка, хотя бы первой буквы ответа… но это не «Поле чудес», так что мне не стоит надеяться на подсказку, вроде первой и последней буквы. Сейчас я мог положиться только на удачу.

Однако я ненавидел удачу всей душой. Пока остальным доставались её тело и любовь, мне приходилось довольствоваться только холодными объятиями.

Пребывая в размышлениях, я и не заметил…

— Ку-ку-ку-ах-ха-ха-ха!..

…как директор звонко рассмеялся.

Его реакция выбила меня из колеи. Я замер, не зная, как реагировать: вызвать санитаров, посочувствовать или просто уйти. Я ожидал чего угодно, но не этого. И этот факт заставил меня похолодеть.

Однако я не позволил ужасу отразиться на лице.

Директор впервые посмотрел на меня как взрослый, который по ошибке проиграл в шахматы ребёнку. И не просто партию, а право диктовать свои условия. В его глазах горел азарт, желание самоутвердиться и, к моему удивлению, искреннее удовольствие.

— Мне не показалось, вы и вправду похожи, — заключает он.

Значит, всё это время… это была лишь проверка?

Он более не говорил своим голосом.

Этот голос был чужд окружающим, но его обладатель знал его как никто другой. Голос, живущий по ту сторону сознания, — тот самый, что мы слышим с рождения, но никогда не выпускаем наружу. Он требовал крови, жаждал запретной любви, излишеств и безудержного веселья. Это был голос тьмы сокрытой в нашем сердце, обратная сторона благоразумия.

— Браво, юноша, — он похлопал в ладоши. — Выдвигай свои требования.

Он театрально потёр руки и расплылся в довольной улыбке, словно актёр, сорвавший овации в финале спектакля.

— Я ждал этого предложения.

Эхом отзывался голос моего нутра.

Два сапога пара, но оба на левую ногу. Мы были обречены на столкновение. Но, чёрт возьми, я впервые встретил человека, который понимал меня настолько извращённо и глубоко.

— У меня всего три условия. И я советую отнестись к ним со всей серьёзностью.

— Люблю деловых людей, — его голос был обманчиво мягок. — Особенно тех, кто знает меру.

Его взгляд на мгновение опустился ниже моего подбородка, а затем вернулся к глазам. В этом движении было больше угрозы, чем в любом крике.

Я прикончил кофе и продолжил:

— Первое: я требую восстановить справедливость. Все причастные к травле должны понести наказание, предусмотренное правилами школы. Их исключение — единственный приемлемый для меня исход.

— Любопытно… И это только «во-первых»? — его улыбка стала шире, обнажая хищный интерес.

— Вотрое: отправитель этого медиафайла должен остаться анонимным. Это вопрос моей безопасности. Уверен, вы не хотите, чтобы у вашей двери появилась свора репортёров или, что хуже, чьи-то разгневанные родители.

Я намекал на СМИ.

— Это условие меня более чем устраивает, — кивнул он. — Анонимность выгодна нам обоим.

Его маска почтительности сидела криво и вызывала лишь глухое раздражение. Я отмахнулся от этого ощущения и перешёл к сути:

— И последнее…

Он молчал, наслаждаясь моментом, а затем произнёс, растягивая слова:

— Ку-ку-ку… Любопытно-любопытно… Теперь мне не терпится узнать, чем всё обернётся. Выберешь ли ты роль милосердного героя или безжалостного палача.

Я счёл вопрос риторическим и промолчал. Манумия закончил с документами, убрал ручку и сделал последний глоток чая. Затем он поднял на меня взгляд и потребовал:

— Назови тех, кто в этом замешан.

Его улыбка была полна яда.

Ответственность за чужую жизнь. Вот что лежало на весах. Одно имя на листе бумаги — и ты становишься тем, кто выносит приговор. «Протянешь руку? Сбросишь вниз? Или пойдёшь бок о бок?» Вопросы, способные озадачить кого угодно. Но главный из них был до тошноты прост: готов ли я сам стать палачом?

Я снова стоял на кромке.

Не на перилах над водой, а здесь, в этом кабинете. И мой внутренний голос, молчавший годами, зазвучал с той же пугающей ясностью, что и в те моменты, когда инстинкты кричали: «Бей или беги!».

Манумия не мог изменить себе в удовольствии принудить меня назвать их фамилии. Он хотел услышать приговор.

Перед глазами замаячила панель.

…

[ ПРОСТИТЬ ]

[ НАКАЗАТЬ ]

…

Один выбор… два исхода.

В таких случаях непреложная истина только одна: если твоя голова оказалась в гильотине, то это в первую очередь означает, что сделанный тобой выбор принёс плоды. И никому неважно, что этот плод оказался ядовит. Как неважно никому и то, по какой причине твоя голова оказалась в гильотине.

Предпосылка неважна.

Важно лишь следствие.

И общепринятым следствием будет то, что твоя голова покатилась по сцене, оставляя за собой кровавый шлейф. Ты наказан, осужден, забыт. Забыто будет и то, каким ты являлся человеком, а также то, виновен ты или же нет.

«La punition est la punition»

В переводе с французского это означает: «Наказание есть наказание».

— Матобо Кен, Яширо Нагами.

— Кто ещё к этому причастен? — издевательски переспрашивает Манумия.

Тудум-тудум…

Я уловил слухом биение сердца… Биение своего сердца.

…

[ ПРОСТИТЬ ]

[ НАКАЗАТЬ ]

…

Панель отвечала биению моего сердца и сотрясалась в такт.

Кожа под одеждой засвербела, заныло в желудке. Каждая клетка в моём теле олицетворяла биение сердца.

Тудум-тудум…Тудум-тудум.

Наказание есть наказание.

Вопрос: «Кто ещё к этому причастен?».

Ответ:

— Катагири Мику-семпай.

Оставшаяся часть дискуссии, как и подколы директора, растворились в размышлениях о правильности принятого решения. Крупицы последнего получаса слились в однообразное марево, как если бы пьяный Ренуар заканчивал свою картину малярным валиком вместо кисточки.

Прежде чем я покинул кабинет, Манумия бросил мне в след:

— Позволь прояснить один момент. Я не почувствовал ровным счётом ничего. Публичный скандал был бы неприятным инцидентом, не более. В качестве ответной меры я бы исключил Матобо, Яширо и Катагири из школы, а также принёс свои извинения.

— …

— Однако… что касается человека, который обнажит клыки на школу, — он зловеще улыбнулся. — В стенах этой школы ему не будет покоя. Имей это в виду.

— Принял к сведению.

С этими словами я скрылся за дверью.

В следующей комнате уже не было ни пронизывающего холода, ни жужжания вытяжки, ни химического запаха с его неестественной свежестью, ни тьмы по углам, вызывающей дискомфорт.

Остановившись в приёмной, я ещё раз задался вопросом: «Почему мы так сильно боимся успеха или провала собственной затеи?».

Вероятно, истина кроется в том, что каждый человек, от мала до велика, как один, боится ответственности, вины и наказания.

Мы боимся ответственности, потому что она требует от нас совершить окончательный выбор, отсекая все другие пути и возлагая на наши плечи тяжесть последствий. Этот груз парализует, ведь теперь за любой исход — хороший или плохой — отвечаем только мы сами. Мы боимся вины, так как это самый суровый наш судья, живущий внутри. Она рождается из разрыва между тем, кем мы хотим быть, и тем, что мы сделали или не сделали, заставляя сомневаться в собственной ценности и адекватности. И, наконец, мы боимся наказания, которое является расплатой за выход за рамки дозволенного. Это не только внешнее осуждение или потеря репутации, но и болезненное внутреннее отторжение самого себя, страх стать изгоем в собственном мире.