Глава 2 — Чешир

Я смотрел в потолок.

Это было единственное, что мне оставалось. Белая, давно не беленная поверхность, покрытая сетью мелких трещин, напоминала карту какого-то мертвого, высохшего мира. Я изучал её минуту, может, две. Или час. Время в этой комнате давно потеряло свою значение, став чем-то рыхлым, тягучим и совершенно необязательным. Оно не текло, а капало, как вода из неисправного крана, раздражая и сводя с ума своей монотонностью.

— Я... здесь, — прохрипел я, пробуя собственный голос на вкус.

Он был сухим, шершавым, как наждачная бумага, и чужим. Словно я не пользовался связками целую вечность, и они успели покрыться ржавчиной.

Тело всё ещё гудело. Это было странное, вибрирующее ощущение, будто через меня пропустили электрический ток низкого напряжения, а потом резко выключили рубильник. «Синдром запертого человека», — всплыл в памяти данный термин. Я читал об этом в какой-то статье, когда искал оправдания своей апатии. Состояние, когда разум бодрствует, а тело — мертвый груз. Но сейчас паралич отступил, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть и фантомный холод на кончиках пальцев.

Я пошевелил пальцами правой ноги. Затем левой. Сигнал прошел с задержкой, как при плохом интернете, но прошел. С трудом, кряхтя, как девяностолетний старик, я перекатился на бок. Ламинат холодил щеку, пахло пылью и старым пластиком. Упершись ладонями в пол, я заставил себя подняться сначала на четвереньки, а затем, цепляясь дрожащими руками за край стола, встал на ноги.

Мир тут же качнулся.

Колени дрожали, отказываясь держать вес тела. Голова кружилась так, будто я только что сошел с безумной карусели, которая вращалась несколько часов подряд. Перед глазами плясали черные мушки, сплетаясь в причудливые узоры.

«Что это было?» — мысль билась в черепе испуганной птицей, ударяясь о стенки сознания.

Инсульт? Эпилептический припадок? Или я просто сошел с ума окончательно, бесповоротно, с фанфарами и салютом? Может, этот «Голос» и то, что произошло с моим телом — это финальный акт моей шизы? Мозг, измученный бессонницей, стимуляторами и одиночеством, просто перегорел, как старая лампочка.

— Таблетки, — выдохнул я в пустоту. — Срочно.

Нужно купировать приступ. Заглушить этот сбой в матрице, пока он не повторился.

Я пошарил рукой по столу, не глядя, туда, где всегда, абсолютно всегда, стоял оранжевый пластиковый пузырек. Мой маленький оранжевый флакон, дарующий спокойствие. Пальцы наткнулись на слой пыли, на липкий след от кружки с кофе, на шероховатую поверхность стопки бумаг, и груда мусора виде пустых банок от газировок, и пустых упаковок вредной еды.

Пусто.

Сердце пропустило удар. Я моргнул, прогоняя мутную пелену, и уставился на столешницу расширенными глазами. Таблеток не было.

— Не может быть... — прошептал я, чувствуя, как липкий страх начинает подниматься от желудка к горлу.

Я точно помнил, как ставил их сюда. Я видел их... когда? Десять минут назад? Час? Или это было вчера? Память, похожая на разбитое зеркало, выдавала лишь обрывки. Оранжевое пятно на фоне черного монитора. Звук откручиваемой крышки. Но сейчас их не было.

Я начал лихорадочно перебирать вещи. Я смахивал мусор на пол, не заботясь о том, что они разлетаются по всей комнате. Я заглядывал под клавиатуру, отодвигал монитор, шарил рукой за системным блоком, собирая паутину.

Под кроватью? Нет, там только комки пыли и старый носок. В ящиках стола? Я рывком выдвинул верхний ящик. Канцелярские скрепки, сломанные карандаши, старый блокнот с идеями моих рассказов, которую я так и не начал писать. Пусто.

Паника нарастала. Она накатывала горячими волнами, заставляя дыхание сбиваться. Без них я не смогу спать. Без них барьер в моей голове рухнет, и «Голос» вернется. Он вернется и доделает то, что начал. Он заберет мое тело навсегда.

«Успокойся, — приказал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Думай. Где еще? Ты же параноик, ты всегда делаешь заначки».

И тут, сквозь шум крови в ушах, пробилось воспоминание. Кухня.

Точно. В аптечке, в нижнем навесном шкафчике, рядом с пачкой соды и старым чаем, лежал запасной флакон. Старый, просроченный, наверное, на полгода, с более слабой дозировкой, но это лучше, чем ничего. Это спасение.

Нужно выйти.

Эта простая мысль вызвала приступ тошноты, почти физической боли. Выйти из комнаты — значит нарушить правила. Моя комната была моей крепостью, моим бункером. За порогом начинался враждебный мир. Темный коридор, кухня, где все напоминало о «нормальной» жизни, которой у меня не было.

Но выбора не было. Оставаться здесь без лекарств — значит подписать себе приговор.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и повернулся к большому платяному шкафу, стоявшему в углу. Он был похож на деревянный гроб, поставленный вертикально. Где-то там, на дне, я спрятал ключ. Я запер дверь две недели назад, чтобы никто не вошел. И чтобы я сам не вышел.

Я распахнул дверцы. Запахло старой одеждой и нафталином. Я опустился на колени и начал шарить руками по дну шкафа, разгребая ворох джинсов, которые стали мне велики, и футболок, которые я не носил годами.

Металл холодил пальцы почти сразу.

— Есть, — выдохнул я с облегчением.

Я вытащил связку ключей на свет. Два ключа на кольце. Я поднес их к глазам, чтобы выбрать нужный, и нахмурился.

Что-то было не так.

Ключи были... другими. Они казались слишком маленькими. Почти игрушечными, словно их сняли с кукольного домика. Они едва умещались на центре моей ладони, хотя я помнил, что они должны быть массивными, тяжелыми.

Я сжал и разжал кулак. Может, это моя рука опухла? Или стала огромной? Я посмотрел на свои пальцы. Бледные, тонкие, длинные. Вроде обычные. Но стоило мне перевести взгляд на ключ, как ощущение искажения возвращалось.

«Микропсия», — снова подсказал начитанный мозг. Зрительная иллюзия, точно просто галлюцинация.

— Отлично, — буркнул я, криво усмехнувшись. — Просто великолепно. Сначала голоса, теперь галлюцинации размеров. Что дальше?

— Плевать, — сказал я вслух, чтобы заглушить тишину. — Главное, чтобы он открыл дверь.

Я поднялся с колен. Дверь комнаты теперь казалась мне неестественно высокой, уходящей куда-то под самый потолок. Замочная скважина маячила где-то на уровне груди, хотя должна быть ниже. Я чувствовал себя ребенком, который пытается открыть дверь в кабинет отца.

С третьей попытки, из-за того, что руки тряслись, а ключ казался микроскопическим, я попал в скважину.

Металл скрежетнул. Этот звук показался мне оглушительным, как выстрел в пустом спортзале. Щелчок. Еще один.

Я нажал на ручку. Дверь со скрипом, которому позавидовали бы в фильмах ужасов, отворилась наружу.

Я шагнул в коридор. И замер.

Воздух здесь был другим. Холодным, застоявшимся, но не таким спертым, как в моей берлоге. Но дело было не в воздухе.

Коридор моей квартиры — узкий, темный пенал, соединяющий комнату с кухней и ванной — изменился.

Он стал шире. Намного шире. Стены раздвинулись, словно кто-то невидимый потянул за ползунки настроек графики. Потолок ушел куда-то вверх, теряясь в густом, клубящемся полумраке, где едва светила тусклая лампочка. Но самое страшное было впереди.

Коридор стал бесконечным.

Обычно от моей двери до арки кухни было пять, максимум шесть шагов. Я мог пройти это расстояние с закрытыми глазами. Но теперь дверь кухни маячила где-то невообразимо далеко, словно в конце взлетной полосы аэродрома. Квадрат света из кухни мерцал там, вдали, маня, как маяк корабль во время шторма.

— Нет... — я попятился, хватаясь за косяк двери. Косяк на ощупь был мягким, как губка. — Этого не может быть.

Я зажмурился. Сильно, до цветных кругов. «Это визуальный эффект. Искажение восприятия. Твой мозг лжет тебе. Ты просто переутомился. Открой глаза, и все будет нормально».

Я открыл глаза.

Коридор не исчез. Он стал еще длиннее.

— Просто иди, — приказал я себе, чувствуя, как голос дрожит. — Это просто визуальный эффект. Оптическая иллюзия. Ты переутомился.

Я сделал первый шаг.

Ощущение было таким, словно я ступил не на твердый ламинат, а на палубу корабля во время шторма. Пол под ногами качнулся, уходя вниз. Меня повело в сторону, я едва удержал равновесие, взмахнув руками.

Стены поплыли. Старые обои с тусклым цветочным узором, которые я ненавидел с детства, начали оживать. Бледно-желтые цветы на них вдруг запульсировали, распускаясь прямо на глазах. Их лепестки удлинялись, извивались, превращаясь в склизкие щупальца, а затем мгновенно увядали, сгнивая в черную кашу, чтобы через секунду распуститься вновь.

Цикл рождения и смерти, ускоренный в тысячи раз.

Головокружение ударило с новой силой, скручивая желудок в узел. Пространство вокруг меня начало «дышать». Коридор то сжимался, давя на виски невидимым прессом, то раздувался, как огромные легкие больного зверя.

Я пошел быстрее, стараясь смотреть только под ноги, чтобы не видеть этого безумия на стенах. Раз, два, три... Я поднял взгляд. Дверь кухни не приблизилась ни на сантиметр. Свет в конце туннеля всё так же мерцал, издевательски далекий.

Я побежал.

Подошвы босых ног шлепали по полу, выбивая гулкое эхо. Воздух стал вязким, как сироп. Я продирался сквозь него, чувствуя сопротивление каждой клеткой тела.

— Да что за чертовщина?! — выкрикнул я, останавливаясь и опираясь руками о колени.

Легкие горели огнем. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь пробить кадык. Это была безнадежная гонка на беговой дорожке. Коридор растягивался, как резина, прямо передо мной.

— Серьезное отношение к чему бы то ни было в этом мире является роковой ошибкой, — раздался вкрадчивый, бархатный голос откуда-то сверху.

Я вздрогнул, как от удара хлыстом, и резко задрал голову.

На люстре, которая теперь висела неестественно высоко, под самым сводом теряющегося во тьме потолка, сидело... нечто.

Сначала я увидел только улыбку. Она висела в воздухе сама по себе — широкий, светящийся полумесяц, усеянный частоколом острых, как иглы, зубов. Это была улыбка, который точно знает, что жертве некуда деться. Затем над улыбкой проступили два больших, желтых глаза с вертикальными зрачками. Они светились в полумраке фосфоресцирующим огнем. А потом, словно соткавшись из сигаретного дыма и теней, материализовалось и остальное тело.

Кот. Огромный, жирный, полосатый кот, чья шерсть переливалась оттенками фиолетового и серого. Он лежал на хрупком плафоне люстры с грацией монарха, свесив пушистый хвост. Хвост медленно растворялся в воздухе и появлялся вновь, гипнотизируя своим движением.

— А жизнь — это серьезно? — спросил он, лениво потянувшись и выпустив когти, длинные, как столовые ножи.

Я опустил глаза, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. «Галлюцинация. Сложная, слуховая и зрительная галлюцинация. Мозг генерирует образы из подсознания. Вот оно и вылезло».

Я сжал кулаки и пошел дальше. Игнорировать. Не вступать в контакт. Если я заговорю с мебелью или глюками — пути назад не будет.

— Эй! — окликнул Кот.

В то же мгновение он исчез с люстры и возник прямо передо мной, на полу, преграждая путь. Он не упал, не спрыгнул — он просто переписал свои координаты в пространстве.

— Ты что, невежлив? — Кот сел, обвив лапы хвостом, и наклонил массивную голову набок. Его усы подрагивали. — Я с тобой разговариваю, двуногое. Или у тебя уши забиты банальностью?

— Тебя нет, — прохрипел я, пытаясь обойти его слева. Кот тут же сместился влево. — Ты глюк. Побочный эффект отмены препаратов и отсутствия сна. Уйди с дороги.

Кот фыркнул. Этот звук был похож на то, как спускает пробитое колесо грузовика — громкий, вибрирующий пшик.

— «Меня нет»... — передразнил он с нескрываемым сарказмом. — Как скучно. Вы, люди, так любите отрицать очевидное, когда оно не вписывается в вашу плоскую картину мира. Ты бежишь по коридору, который не кончается, в поисках лекарства, которое тебе уже не поможет, видишь, как стены превращаются в фарш, и при этом утверждаешь, что меня нет? Логика вышла из чата и не обещала вернуться.

Я не ответил. Я сделал шаг вправо, пытаясь проскользнуть мимо. Кот не шелохнулся, позволив мне пройти, но я кожей чувствовал его насмешливый взгляд, прожигающий лопатки.

— Игнорировать меня? Меня?! — зашипел он мне вслед.

Его голос изменился. Из бархатного он стал скрипучим и злым. Кот вдруг появился сбоку, шагая по вертикальной стене так же легко, как по полу. Гравитация для него явно была лишь необязательной рекомендацией.

— Ну уж нет, мой маленький, сломленный друг. Давай-ка посмотрим, почему ты такой угрюмый. О, какое богатое досье... Какая восхитительная коллекция разочарований!

Стены коридора вдруг перестали дышать и рябить. Обои потемнели, превращаясь в гладкие, черные экраны, похожие на зеркала.

Вспышка слева. Я невольно повернул голову.

Я увидел залитый солнцем школьный двор. Изображение было ярким, сочным, гиперреалистичным. В центре кадра стоял я — лет двенадцати, в дурацкой рубашке, с горящими глазами и растрепанными волосами. Вокруг меня столпились одноклассники.

— Я напишу настоящий бестселлер! — доносился из стены мой собственный, ломкий, полный детской надежды голос. — Вот увидите! Я уже придумал мир. К двадцати годам я буду известнее Кинга! Я куплю родителям дом!

Ребята смеялись. Кто-то хлопал меня по плечу. Учительница на заднем плане улыбалась одобрительно.

Вспышка справа.

Университет. Серый осенний день. Я, уже старше, осунувшийся, с дешевой зубочисткой в зубах. Я стоял в кругу каких-то случайных знакомых.

— Учеба? Это для серых масс, для офисного планктона, — вещал зеркальный двойник с апломбом, от которого меня нынешнего передернуло. — Я работаю над собой. Это в будущем хорошо мне поможет. У меня всё в голове, осталось только записать.

— Какой амбициозный юноша, — промурлыкал Кот мне прямо в ухо.

Я почувствовал его горячее, зловонное дыхание на своей щеке.

— Столько слов. Столько пафоса. Столько обещаний, разбросанных, как фантики. И где же этот «бестселлер»? Где величие? Ах да... — Кот захихикал. — Оно заперлось в комнате 3х4 метра, не моет голову две недели и боится собственной тени.

Вспышка прямо перед лицом.

Я сижу перед монитором. Это было неделю назад. Пустой файл Word. Курсор мигает, отсчитывая секунды моей жизни. На столе первая банка с таблетками. Я открываю браузер, закрываю, снова открываю.

— Завтра начну, — шепчу я на экране. — Сегодня нужно просто собраться с мыслями... Просто еще один день.

Я остановился.

Злость, холодная, тяжелая и черная, как нефть, поднялась со дна души. Эти картинки... Они били больнее, чем физическая пытка. Это был мой личный позор, мой стыд, который я прятал даже от самого себя, выставленный сейчас напоказ в этом проклятом коридоре.

— Заткнись, — тихо сказал я, глядя в пол.

— А что, правда глаза колет? — Кот повис вниз головой прямо перед моим лицом, зацепившись хвостом за воздух. Его морда была в сантиметре от моей. Глаза вращались в разные стороны. — Я могу помочь тебе, герой. Выбраться отсюда. Из этого коридора. Из твоей жалкой, никчемной жизни, которая похожа на черновик, отправленный в корзину. Одна маленькая услуга... Просто попроси.

— Мне не нужна твоя помощь, — отрезал я.

Голос прозвучал глухо, без героических ноток. Это был не вызов судьбе, а констатация факта. Усталая, серая истина.

Я оторвал взгляд от экранов на стенах, где мое прошлое продолжало кривляться, и посмотрел вперед. Туда, где в бесконечной дали маячила дверь кухни.

— Я дойду, — сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к галлюцинации. — Я дойду своими ногами. Найду этот чертов флакон, и выпью таблетки. И ты исчезнешь. Вместе с этим коридором, вместе с этими картинками.

Я сделал глубокий вдох, втягивая в себя спертый, искаженный воздух.

— Ничего не изменится. Я просто... выключу вас всех.

Я снова двинулся вперед. Сжав зубы так, что заныли челюсти, я заставил себя сделать шаг. Потом второй.

Кот, явно разочарованный тем, что его провокация не вызвала истерики или мольбы о пощаде, поплыл рядом. Он двигался по воздуху, лениво перебирая лапами, словно воздушный шар, наполненный гелием и сарказмом.

— «Ничего не изменится»... — передразнил он, закатывая глаза. — Самое грустное словосочетание во всех известных мне языках. Знаешь, мой скучный друг, здесь, чтобы просто стоять на месте, нужно бежать изо всех сил. А ты? Ты даже не ползешь. Ты разлагаешься на ходу.

Я молчал. Я смотрел только на светящийся прямоугольник двери. Это была моя цель. Мой маяк.

— Мы не в своем уме, — вдруг процитировал Кот, меняя тон на философский, почти торжественный. — И это нормально. Нормальность — это иллюзия для тех, у кого нет фантазии. Но ты... ты — позор для безумцев. Ты унылый. Ты банальный. Ты предсказуемый, как титры в конце дешевого фильма.

Он продолжал болтать, пересыпая цитаты оскорблениями, но я заметил странную вещь.

Чем меньше я обращал на него внимания, чем сильнее я фокусировался на цели, тем стабильнее становился мир вокруг.

Стены перестали пульсировать. Экраны с воспоминаниями погасли, снова став грязными, выцветшими обоями. Расстояние до кухни начало сокращаться. Не так, как в кошмаре, а по-настоящему. Десять шагов. Восемь.

Мое упрямство, мое абсолютное, каменное безразличие к его играм ломало иллюзию этого бесконечного пути. Моя депрессия оказалась сильнее его безумия.

— О, мы почти пришли, — разочарованно протянул Кот, заметив, что мы у порога. Его тело начало бледнеть, теряя краски. — Как скучно. Никакой драмы. Никакого катарсиса.

Я сделал последний шаг и переступил порог кухни.

Здесь все было почти так же, как и в коридоре — слегка искажено, но узнаваемо. Кухонный стол казался огромным грибом на толстой ножке. Холодильник гудел низко, как трансформаторная будка под напряжением.

Кот растворился в воздухе окончательно. На прощание осталась висеть лишь его знаменитая зубастая улыбка. Она подмигнула мне, перевернулась в воздухе и исчезла с тихим хлопком, похожим на звук лопнувшего мыльного пузыря.

— Наконец-то, — выдохнул я.

Ноги подогнулись, и я едва не упал, ухватившись за косяк. Сердце все еще колотилось, но разум прояснился. Я справился.

Я направился к навесному шкафчику. Туда, где лежало спасение. Моя рука уже потянулась к дверце, пальцы предвкушали холод пластикового пузырька...

Но я замер на полпути.

Что-то было не так. Инстинкт, тот самый, что кричал мне в комнате, снова подал голос. Волосы на затылке зашевелились.

Возле окна, спиной ко мне, стоял кто-то еще.

Это была не тень. Не полупрозрачный фантом, сотканный из страха и пыли. Фигура казалась слишком плотной, слишком... материальной на фоне пляшущих стен. Она отбрасывала четкую тень на пол.

Девушка.

Среднего роста, явно ниже меня. Длинные русые волосы каскадом спадали на спину, блестя в свете мигающей лампочки. Она была одета странно, не по погоде и не по времени: старомодный красно-белый кардиган крупной вязки и аккуратная, средних размеров бабочка, закрепленная на шее под воротничком белой рубашки.

Она не должна быть здесь. Я живу один. Матери не должно быть тут…

И у матери нет таких волос.

Я застыл с протянутой рукой, забыв, как дышать.

Девушка медленно повернулась.

Ее лицо было молодым, но в нем не было ни капли детской наивности. Брови были строго сведены к переносице, губы плотно сжаты в тонкую линию. Она смотрела на меня не со страхом, не с удивлением, а с глубоким, разъедающим неодобрением.

Так смотрят не на монстров. Так учительница смотрит на двоечника, который не сделал домашку и явился в класс не пойми в чем.

Ее взгляд — цепкий, умный, пронзительно-реальный — пригвоздил меня к месту надежнее любого паралича.

— Ты опоздал, — произнесла она.

Ее голос был чистым, звонким, без всяких искажений или эха. Это был голос живого человека в мире мертвых галлюцинаций.

И в этот момент, глядя в её сердитые глаза, я с ужасом понял: таблетки мне уже не помогут.