Глава 4 — Милосердие

1

В огромном зале царил холодный, стерильный полумрак. Высокие, почти уходящие в бесконечность потолки давили на сознание своей массивностью. Единственным источником света служили огромные мозаичные окна, простиравшиеся от пола до самой вершины стен. На их разноцветных стеклах были запечатлены идеальные, почти нереальные пейзажи: поля золотой пшеницы под ярко-синим небом, тихие горные озера в обрамлении изумрудных лесов, безмятежные города с белыми башнями, утопающие в лучах заката, мельница на фоне золотистого солнца.

Воздух в зале был тяжелым и неподвижным, пропитанным запахом старого ладана и воска. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как в венах пульсирует кровь. В центре этого величественного от входа к дальнему концу зала тянулась широкая алая дорожка. Она резко контрастировала с белым мрамором пола, словно кровавая река, текущая к подножию массивного каменного трона.

Сам трон был монументальным сооружением, вырубленным из цельной глыбы белого камня, отполированного до зеркального блеска. На его спинке были вырезаны сцены из жизни простых смертных: крестьянин, склонившийся над плугом; мать, кормящая грудью ребенка; умирающий старик, которому подают чашу. На этих рельефах не было видно лиц — только фигуры и символы.

На троне восседала огромная фигура. Человек, если его вообще можно было назвать человеком, возвышался на добрых пять метров, и казался выкованным из единого куска металла. Его тело полностью скрывали массивные латные доспехи, сияющие ослепительной белизной. Каждая пластина была отполирована до блеска, и в них отражались яркие картины из мозаичных окон. По краям доспехов, словно вены, тянулись тонкие линии желтого золота, создавая сложные, переливающиеся узоры. Лицо гиганта было скрыто за глухим забралом, и лишь в прорезях шлема тлела непроглядная тьма, в которой иногда, на одно мгновение, вспыхивали две крошечные, холодные точки света.

Вдоль алой дорожки, по обе стороны от нее, неподвижно стояли девушки. Их было много — десятки, если не сотни. Все они были одеты в одинаковые роскошные белые свадебные платья, пышные и тяжелые, с длинными шлейфами, что струились по мраморному полу. Головы их были склонены, длинные волосы, уложенные в замысловатые прически, струились по обнаженным плечам. Лиц не было видно, только бледные шеи и руки, сложенные на животах. На безымянных пальцах каждой из них красовалось массивное кольцо из белого золота с желтыми обводками, абсолютно идентичное тому, что сверкало на руке великана на троне. Они стояли неподвижно, как статуи, не подавая признаков жизни. Лишь иногда, когда свет из окна падал под определенным углом, можно было заметить едва заметное движение ресниц. Они дышали.

Тишину нарушил легкий шорох. Тень у одной из колонн в дальнем конце зала заколебалась, заструилась, словно вода, и из нее бесшумно шагнула высокая, тощая фигура. Шарк.

На нем все тот же дорожный плащ с натянутым капюшоном. Тени от колонн и оконных проемов падали на него, делая его практически невидимым для постороннего глаза. Он ступал по алым половицам бесшумно, как призрак. Проходя мимо девушек, он не удостоил их ни единым взглядом. Его внимание было полностью приковано к фигуре на троне, которая, несмотря на свою неподвижность, казалось, давила на все пространство зала.

Шарк остановился в нескольких шагах от подножия трона. Он сделал паузу, затем медленно опустился на одно колено, склонив голову так низко, что край его капюшона коснулся пола.

Его голос, спокойный и холодный, эхом разнесся по залу, отражаясь от мозаичных стен:

— Великий Служитель Милосердия, — произнес Шарк. Голос его был лишен подобострастия, но в нем звучала глубокая, почти механическая почтительность. — Ваша дочь провалила порученное ей задание служителем Альбриком.

Тишина, последовавшая за этими словами, стала еще более плотной и тяжелой. Фигура на троне чуть пошевелилась. Тяжелый металлический доспех издал едва слышный, протяжный скрип, похожий на вздох разбуженного великана.

— Прискорбно, — произнесла фигура. Ее голос был массивным, грубым, рокочущим. Каждое слово, срывавшееся из-за глухого забрала, казалось, вибрировало в стенах, заставляя воздух дрожать. — Надеюсь, что она хотя бы погибла достойно и не опозорила меня своим жалким провалом.

Шарк поднял голову. Из-под капюшона блеснули его холодные глаза.

— Ваша дочь не погибла, — произнес он ровно, без тени эмоций. — Грешник, которого она должна была убить, забрал её.

На несколько мгновений в зале воцарилась звенящая тишина. Затем великан медленно поднял свою огромную, закованную в латную перчатку руку, и с чудовищной силой обрушил ее на каменный подлокотник трона.

Раздался оглушительный грохот, похожий на удар колокола. Массивный камень не выдержал и разлетелся на огромные булыжники, с грохотом покатившиеся по мраморному полу и остановившиеся у ног первой шеренги девушек. Те даже не шелохнулись. Ни одна мускула не дрогнула на их лицах.

— Как она посмела! — прорычал Служитель Милосердия, и в его голосе, перекрывающем гул от обломков, звенела ярость, которую не могли скрыть даже толстые пластины доспеха. — Как она посмела так опозорить меня! — он сжал левую руку в кулак, и в зале что-то тяжело, надсадно скрипнуло. — Это отребье не только провалило задание, но еще и попало в лапы грешников? Невозможно, чтобы такое жалкое создание было моим дитя!

Фигура на троне выпрямилась, отчего доспех заскрипел с новой силой. Она нависла над Шарком, и тот, наконец, почувствовал на себе всю тяжесть ее взгляда.

— Я даю тебе новое задание, — произнес Служитель, и в его голосе появилась сталь, холодная и безжалостная. — Найди это падшее создание. И даруй ей милосердную казнь. — Он сделал паузу, и воздух в зале, казалось, стал еще более ледяным. — А грешника, что посмел коснуться моей собственности, заставь страдать самыми жуткими пытками. Пусть он искупит каждый свой грех, каждое мгновение своей жалкой жизни. Каждую частицу надежды, которую он посмел в себе носить.

Шарк опустил голову, и в его голосе, когда он ответил, не было ни капли сомнения.

— Да, мой господин.

Он поднялся с колена, неловко, но уверенно, и бесшумно развернулся. Шарк прошел несколько метров по алой дорожке, между неподвижными рядами невест, и, достигнув тени колонны, начал растворяться. Его фигура теряла четкость, превращаясь в темное, струящееся марево, пока в конце концов не исчезла окончательно, словно ее и не было.

В зале снова стало тихо и пусто. Лишь тлела в прорезях шлема пара холодных звезд.

Великий Служитель Милосердия еще несколько секунд неподвижно смотрел в пустоту, туда, где только что исчез Шарк. Затем он медленно, со скрежетом металла, откинулся на спинку трона и положил свои массивные руки на уцелевшие подлокотники, выпрямляясь во весь свой гигантский рост. Картины из мозаичных окон на мгновение померкли, и по залу прокатился тяжелый, безнадежный вздох, словно сам этот храм оплакивал судьбу той, что ушла с грешником.

2

...Грешник шагнул вперёд, но замер, обернулся и подозвал Альку жестом. На его лице застыла усталая, но мягкая улыбка. Девушка несколько секунд смотрела на него, затем опустила глаза и натянула капюшон, хотя краешек её губ на мгновение дрогнул, складываясь на мгновение в улыбку.

Она сделала шаг и поравнялась с ним.

Кай подошёл к двери и постучался два раза быстро, один раз медленно, а затем ещё раз тихонько ударил ногой по углу. Стук получился глухим и каким-то условным, будто он отбивал старый, знакомый ритм.

Наступила секундная тишина. Где-то за дверью раздалась возня, тяжелые шаги, затем лязг отодвигаемого засова. Металл скрежетнул о металл, и дверь медленно, со скрипом, приоткрылась, впуская изнутри полосу теплого, маслянисто-желтого света.

Грешник кивнул Альке, которая застыла за его спиной, словно тень, и толкнул дверь.

Яркий свет ударил в глаза, заставив Альку на мгновение зажмуриться. Когда она проморгалась, перед ней открылась небольшая, тесная комната, до отказа забитая вещами. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, прогнувшиеся под тяжестью коробок, книг и разномастного хлама. Здесь были и старые, пожелтевшие свитки, и детали от неизвестных механизмов, и стеклянные колбы с мутными жидкостями, и просто горы какого-то тряпья, сваленного в углах. Воздух в комнате был густым и теплым, пропитанным запахом воска, сухих трав, чернил и едва уловимой металлической нотой. Свечи на столе и на подоконнике горели ровным, немигающим пламенем, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу, которая странно контрастировала с общей разрухой Лустофа.

Прямо перед дверью, уперев руки в бока, стоял крупный мужчина. Его огромное пузо, покрытое редкими волосами, выпирало из-под распахнутой кожаной жилетки, открывая выпуклый, круглый пупок. На нем были мешковатые черные штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги с небольшим каблуком. Голова его была гладко выбрита и блестела в свете свечей, а глаза скрывали круглые черные очки, в которых плясали крошечные отражения пламени. Толстые, пухлые щеки его расплылись в широченной, искренней улыбке, обнажая неровные, но белые зубы.

— Син, как я рад тебя видеть! — воскликнул он, вскидывая руки вверх. Голос у него был звонким, веселым, но говорил он быстро, взахлеб, тараторя, отчего его пухлые щеки ходили ходуном. Из-за этого его речь приобретала легкий, приглушенный «бочкообразный» эффект, словно он говорил изнутри пустой бочки.

Алька чуть повернула голову в сторону Кая, но под капюшоном не было видно её лица. Она молчала, напряженно вглядываясь в незнакомца.

— Я тоже рад тебя видеть, Остин, — произнес грешник хриплым, срывающимся голосом.

Остин внимательно оглядел Кая, и его лицо мгновенно изменилось. Широкая улыбка сползла, уступив место беспокойству. Рот его приоткрылся, брови взметнулись вверх, открывая взгляд, скрытый за черными стеклами.

— Да на тебе живого места нет! — произнес он, и в голосе его послышалась искренняя тревога. — Кто же так отделал тебя?

Кай махнул рукой, отводя взгляд в сторону. Его губы чуть заметно дрогнули, а пальцы, которыми он держался за бок, начали мелко подрагивать.

— Не забивай голову, — ответил он глухо.

Остин несколько секунд молчал, изучая изможденное лицо грешника, затем его взгляд скользнул дальше, остановившись на фигуре в капюшоне. Он поднял одну бровь, и на его губах снова заиграла лукавая улыбка.

— А это кто? — спросил он, кивнув в сторону Альки. — Рабыню решил себе взять? Или наложницу?

Алька чуть заметно напряглась. Её плечи дернулись, и она сделала крошечный шаг назад. Остин заметил эту реакцию, тихо и добродушно рассмеялся, махнув рукой.

— Ладно-ладно, не моё дело, — сказал он, отходя в сторону и освобождая проход. — Не стойте на пороге. Проходите, проходите.

Кай перешагнул через порог, и Алька, секунду поколебавшись, последовала за ним. Дверь за ними со скрипом закрылась, и щелчок засова снова отрезал их от шумного рынка. Внутри было тепло, почти душно. Свечи мягко освещали стены, разгоняя мрак по углам.

Остин тяжело опустился на стул с высокой резной спинкой. Мебель под ним жалобно скрипнула, но выдержала. Перед ним стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, шкатулками и колбами всех форм и размеров. Внутри них плескались жидкости самых разных цветов: от мутно-зеленой до ярко-фиолетовой, и все они переливались в свете свечей, создавая на стене причудливые блики.

— Ну так что, Син, что тебя привело в мою лавку? — спросил Остин, и его голос стал деловым, хотя веселые нотки в нем всё еще звучали.

Кай подошел ближе, морщась от боли. Он с трудом опустился на один из ящиков, стоящих у стены, и с облегчением выдохнул, держась рукой за больной бок. Дыхание его было тяжелым, прерывистым.

— У меня сейчас нет сил с тобой торговаться, — произнес грешник, и в голосе его слышалась усталость. — Можешь продать линзы грешников.

Остин потер руки и, кряхтя, потянулся к одной из шкатулок на столе. Его толстые пальцы ловко перебирали застежки, пока он не нащупал нужную.

— Для старого друга всё, что угодно, — сказал он, с довольным видом выуживая из груды резную, темно-вишневую коробочку.

Он открыл крышку, и внутри, на черном бархате, лежала пара тонких, прозрачных линз. Они были почти незаметны, если бы не тонкие ободки ярко-алого цвета, вьющиеся по краям, словно капли застывшей крови.

— Продам по лучшей цене, — произнес Остин, пододвигая коробочку к краю стола. — Всего сорок намми.

Кай громко выдохнул. Его руки дрожали, когда он попытался опереться на колени, чтобы встать.

— В прошлый раз было... — он зашипел, схватившись за бок, и на мгновение зажмурился. — Впрочем, плевать. — Он с трудом приподнялся и сделал шаркающий шаг в сторону стола.

Алька рванулась было к нему, но, заметив, что он удержался на ногах, резко остановилась и отступила обратно.

Остин внимательно наблюдал за ним. Его брови снова сошлись на переносице.

— Дружище, да ты весь бледный, — произнес он, и в голосе его пропали все веселые нотки. — Может, отдохнешь? У меня есть комната наверху, там тихо, никто не побеспокоит. Ты мог бы прийти в себя.

— Нет, я в порядке, — обрывисто ответил Кай, но голос его дрогнул.

Он сделал еще два шага. Стеллажи начали двоится и прыгать. Дыхание стало болезненным и хриплым. Мир перед его глазами начал заваливаться набок. Контуры Остина и полок смазались, превратившись в расплывчатые пятна. Он попытался ухватиться за край стола, но пальцы лишь скользнули по гладкой поверхности.

Кай рухнул на бок, и его тело с глухим стуком ударилось о деревянный пол.

— Кай! — вскрикнула Алька, забыв о всякой осторожности. Она рванула вперед, упала на колени рядом с ним, схватила его за плечо и перевернула на спину. Пальцы ее сжались, и ладони засветились тусклым, но теплым белым светом.

Она приложила их к его груди, пытаясь нащупать пульс. Свет замерцал, стал ярче, а затем начал угасать, словно ее силы иссякали. Из-под края плаща на лицо Альки упала маленькая капля крови — из носа.

— Нет, нет, нет, нет, — шептала она, и голос ее срывался. — Не умирай, прошу... Держись.

Остин, кряхтя, подскочил со стула, чуть не опрокинув его. Он заметался по комнате, хватая руками ящики и коробки, пытаясь отыскать что-то в завалах.

— Твою ж мать, — бормотал он, перебирая склянки. — Где же оно, где же оно...

Алька, не обращая на него внимания, сняла капюшон, и ее встревоженное лицо, бледное и испуганное, с двумя тонкими струйками крови из носа, оказалось на виду. Она осторожно приподняла голову Кая и положила ее к себе на колени. Руки ее дрожали, когда она провела ладонью по его щеке, стирая капли пота, смешанные с грязью.

— Ты не умрешь, — прошептала она, и в голосе ее послышалась мольба. — Ты не имеешь права умирать.

Слезы навернулись на глаза, и она часто заморгала, пытаясь их сдержать. Губы ее дрожали. Она чувствовала, как под ее пальцами его дыхание становится все слабее, поверхностнее, и в груди разрасталась ледяная пустота.

Она подняла взгляд на Остина, и в глазах ее, ярко-зеленых, с чистой белой окантовкой, плескалось отчаяние.

— Помогите ему, — выдохнула она. — Пожалуйста.

Остин обернулся и замер, увидев лицо и глаза девушки. Из его рук выпала пустая склянка и с грохотом разбилась об пол, рассыпавшись на сотни осколков.

— Ты... — начал он, но не смог. Сглотнул, прежде чем продолжить. — Ты — служительница? Как тебя вообще пустили?

Мужчина опустил руки вдоль тела. Алька, заметив его реакцию, опустила голову и сложила руки в молитвенной позе.

— П-пожалуйста, — её голос дрожал, она ощутила, как слёзы подступают к глазам, — смилуйтесь. Помогите ему. Прошу вас.

Остин смотрел на неё с открытым ртом. Его брови взлетели до лба. Он простоял так ещё несколько секунд, а затем отвернулся.

— У меня есть одно средство, — произнёс мужчина тихо, не оборачиваясь. — Держи его голову, чтобы я мог залить.

Остин снова начал копаться в ящиках и перебирать колбы. Алька опустила руки и взяла ими голову Кая. На его лицо упала маленькая слезинка. Она медленно стекла с его лба на его щёку, а затем упала на пол.