Глава 3 — Девушка, сидящая на коленках

Глава 3: Девушка, сидящая на коленках

Вдобавок к и так плачевному самочувствию ночь оказалась жаркой и беспокойной. Из-за этого сон был отчетливым.

Даже проснувшись, я всё лежал в постели, не в силах отпустить приснившееся. Это не был кошмар — напротив, очень счастливый сон. Но нет ничего безжалостнее радостного сновидения.

Во сне я вновь оказался старшеклассником. Стоял в каком-то незнакомом парке, а вокруг — мои одноклассники из начальной школы. Похоже, это была встреча выпускников.

Все весело проводили время, смотря на фейерверки и какой-то слегка окрашенный красный дым. Я стоял не в парке, а снаружи, и наблюдал за ними.

Вдруг рядом со мной оказалась Химено. Она спросила:

— Как дела в школе?

Я бегло взглянул на неё. Однако её лицо оказалось размыто. Я понятия не имел, как сложилась её судьба после расставания, и потому не мог представить её теперешнюю внешность. Но, думаю, во сне она выглядела просто поразительно.

Я возгордился нашим долгим знакомством.

— Не сказал бы, что мне нравится, — честно ответил я. — Но и не прям ужасно.

— Полагаю, у меня так же, — кивнула Химено.

Втайне я обрадовался ее похожей несчастной юностью.

— Знаешь, если подумать о настоящем, — сказала девушка. — Раньше было веселее.

— Какое «раньше» ты имеешь в виду? — спросил я у нее.

Химено не ответила. Она села на корточки, посмотрела на меня и спросила:

— Кусуноки, ты по-прежнему «на задворках»?

— Думаю, да, — ответил я, следя за ее реакцией.

— Ясно, — произнесла она с восхищенной улыбкой. — Что ж, знаешь, я тоже.

Затем она застенчиво добавила:

— Хорошо. Замечательно.

— Да, здорово, — согласился я с ней.

То был сон.

Двадцатилетнему парню не подобает видеть подобные сны. Я корил себя за эту ребячливость, но всё равно отчаянно пытался удержать видение в памяти — иначе непременно стал бы жалеть.

Уверен, в десять лет я не испытывал к Химено никакой особой привязанности. Разве что самую малость. Но дело в том, что с тех пор я вообще ни к кому не питал ни малейших чувств.

Пожалуй, та крохотная симпатия так и осталась самым сильным чувством за всю мою жизнь. Жаль, что осознал я это лишь после её ухода.

Бережно сохранив в памяти все детали сна о Химено, я задумался о вчерашнем дне. В том обшарпанном старом здании я продал всю свою оставшуюся жизнь, оставив себе лишь три месяца.

Оглядываясь назад, я понимал: случившееся там сном не было. Всё произошло наяву.

По правде говоря, я не жалел, что сгоряча продал большую часть своей жизни. Я не понимал ценности того, что имел, а теперь этого попросту нет. Напротив, я чувствовал себя так, словно с плеч свалился тяжкий груз.

До сих пор я продолжал жить, лишь цепляясь за пустую надежду на то, что впереди ждёт нечто хорошее. Надежда безосновательная, и отказаться от неё практически невозможно.

Каким бы никчёмным ни был человек, ничто не доказывает, что его жизнь не наладится. Эту вероятность нельзя так просто списывать со счетов.

В этом кроется и спасение, и ловушка. Вот почему, когда мне ясно дали понять, что ничего хорошего меня больше не ждёт, я воспринял это как истинное благословение.

Теперь можно и умереть спокойно.

Раз уж такова моя участь, то почему бы не насладиться оставшимися тремя месяцами. Хотелось прожить их так, чтобы напоследок сказать себе: да, моя жизнь была нелепой, но хотя бы перед смертью я был по-настоящему счастлив.

Первым делом я решил сходить в книжный — полистать журналы и заодно обдумать дальнейшие шаги. Но тут в дверь позвонили.

Гостей я не ждал. Их не было все эти годы, и я нисколько не сомневался, что в последние месяцы никто не появится.

Ошиблись дверью? Коллекторы от кредиторов? Поквартирный обход? Как ни крути, ничего хорошего. Звонок повторился. Я поднялся с постели, и к горлу тут же подкатила тошнота, совсем как прошлой ночью. Похмелье.

Доковыляв до прихожей и открыв дверь, я увидел незнакомую девушку. Рядом стоял чемодан — судя по всему, с её вещами.

— И кто ты такая?..

В ответ на мой ошеломлённый вид она вздохнула, достала из чемодана очки и надела их. В её взгляде ясно читалось: «А так?»

Тут до меня наконец дошло:

— Ты оценивала мою…

— Да, — ответила девушка.

В памяти всплыл образ строгой сотрудницы в деловом костюме. В повседневной одежде она казалась совершенно другим человеком. Хлопковая блузка, джинсовая юбка. Кончики волос слегка вьются — вчера я этого не заметил, поскольку они были собраны.

Её глаза за стёклами очков казались печальными.

Опустив взгляд на её стройные ноги, я заметил на правом колене широкий пластырь. Судя по повязке, рана была серьёзной.

Ещё при первой встрече я не смог точно определить её возраст: на вид от восемнадцати до двадцати четырёх. Возможно, ей девятнадцать или двадцать, прямо как мне.

Но дело не в этом. Зачем она здесь? Пришла сообщить об ошибке при оценке? Признаться, эта мысль мелькнула в голове одной из первых.

Ошиблись в паре цифр. Или случайно перепутали меня с кем-то. Я ничего не мог с собой поделать: в душе уже отчаянно теплилась надежда, что она пришла извиниться.

Она сняла очки, аккуратно убрала их в чемодан и окинула меня совершенно бесстрастным взглядом.

— Я Мияги. С сегодняшнего дня я ваш наблюдатель.

Сказав это, она слегка поклонилась.

Наблюдатель… Точно, я совсем забыл. Она ведь что-то об этом говорила. Едва я попытался вспомнить наш вчерашний разговор, как к горлу вновь подкатила тошнота, и я бросился в ванную.

Опустошив желудок, я вышел и столкнулся в дверях с Мияги. Понимаю, это её работа, но она определённо не из робких.

Решив просто её проигнорировать, я подошёл к раковине. Умылся, прополоскал рот, выпил воды и забрался обратно в постель.

Голова раскалывалась, а невыносимая жара в комнате лишь усугубляла состояние.

— Хотя я уже объясняла вчера, — вдруг произнесла Мияги, стоя прямо над моей постелью. — Так как вам осталось жить меньше года, с сегодняшнего дня я буду за вами наблюдать.

— Это не может подождать? — раздражённо перебил я.

— Поняла. Тогда позже, — покладисто согласилась она. Оттащив свой чемодан в угол, Мияги опустилась на колени и прислонилась спиной к стене.

И принялась молча смотреть на меня. Похоже, пока я нахожусь дома, она намерена не сводить с меня глаз.

— Будет лучше, если вы представите, что меня здесь нет, — донеслось из угла. — Ведите себя как обычно.

Эти слова лишь подтвердили мою догадку: отныне я под круглосуточным надзором девчонки, которая младше меня от силы года на два, и этого уже не изменить.

Разумеется, я нервничал. То и дело с опаской поглядывал на Мияги, а та, казалось, старательно что-то записывала в блокнот. Наверное, вела журнал наблюдений.

Ощущать на себе чужой пристальный взгляд было до жути неприятно. Казалось, Мияги сверлит меня насквозь.

На самом деле вчера мне подробно разъяснили, в чём заключаются обязанности наблюдателя.

По словам Мияги, многие из тех, кто продаёт свою жизнь, впадают в отчаяние, когда им остаётся меньше года. Если бросить их на произвол судьбы, они начинают творить страшные вещи. Я не стал уточнять, какие именно, но мог себе представить.

Ведь именно надежда на будущее — главная причина соблюдать общественные рамки. Всё меняется, если ты знаешь: твой конец близок. Надежда угасает, а в могилу её с собой не заберёшь.

Система наблюдателей создана как раз для того, чтобы не дать отчаявшимся навредить окружающим.

Наблюдение устанавливается за теми, чей срок меньше года. Стоит им совершить нечто недопустимое, как наблюдатель связывается с главным офисом, и жизнь подопечного обрывают на месте, независимо от того, сколько ему оставалось по договору.

Выходит, от смерти меня отделяет всего один телефонный звонок этой сидящей в углу на коленях девушки.

Впрочем, по статистике, за считаные дни до кончины люди полностью теряют желание кому-либо вредить. Поэтому наблюдатель покидает своего подопечного за трое суток до финала.

Лишь эти последние три дня можно провести в одиночестве.

Похоже, в какой-то момент я всё-таки уснул. Проснувшись, понял, что головная боль и тошнота отступили. На часах было семь вечера. Можно смело сказать, что первый день своих драгоценных трёх месяцев я потратил абсолютно бездарно.

Как и прежде, Мияги смотрела на меня из своего угла. Я решил последовать её совету: вести себя как ни в чём не бывало и не обращать на неё внимания.

Я умылся прохладной водой, натянул выцветшие джинсы, потёртую футболку и отправился перекусить.

Мияги, мой наблюдатель, держалась в пяти шагах позади.

Яркое заходящее солнце слепило глаза. Закат сегодня выдался пронзительно-жёлтым. Из дальних кустов доносился вечерний стрёкот цикад. Вдоль дороги по рельсам еле-еле тащились вагоны грузового поезда.

Я добрался до придорожного кафе на бывшей федеральной трассе. Оно располагалось в большом здании, а растущие позади деревья, казалось, нависали над самой крышей. Найти на стенах хоть одно невыцветшее пятно было трудно. Внутри выстроилась в ряд дюжина торговых автоматов. Рядом — пара крошечных столиков с пепельницами и перечницами.

В углу громоздились игровые автоматы, которым перевалило за десяток лет. Доносящаяся из них музыка хоть как-то скрашивала безжизненную атмосферу этого места.

Я скормил автомату с лапшой триста иен и, ожидая заказ, закурил. Мияги присела на стул, молча глядя на мерцающий свет. Как она собирается есть, ни на секунду не сводя с меня глаз? Было в ней что-то необъяснимо жуткое. И хотя в это трудно поверить, скажи она, что ей вообще не нужно ни есть, ни пить, — я бы поверил. Она казалась не столько живым человеком, сколько каким-то механизмом.

Я съел тёплую и не слишком вкусную темпура-собу. Запил её кофе из соседнего автомата. Холодный и сладкий, он растёкся по нутру. Мне оставалось жить три месяца. И всё же я пришёл жевать невкусную дрянь из торговых автоматов. Просто я не знал других мест.

Раньше спускать деньги на рестораны было бы глупостью. Похоже, за годы нищеты я напрочь растерял фантазию в таких вещах.

Насытившись, я вернулся домой. Взял ручку, открыл тетрадь и стал набрасывать список того, что собираюсь сделать. Правда, оказалось проще начать с того, чего я делать не хочу. Но чем больше я писал, тем больше желаний приходило на ум.

Список дел перед смертью:

· Не ходить в колледж.

· Не работать.

· Не сопротивляться желаниям.

· Есть вкусную еду.

· Смотреть на что-нибудь красивое.

· Написать завещание.

· Встретиться и поговорить с Нарусе.

· Рассказать о своих чувствах Химено.

— Я бы посоветовала от этого воздержаться.

Я обернулся. Мияги больше не сидела в углу — она стояла у меня за спиной и заглядывала в тетрадь. Она прямо указала на последнюю строчку: «Рассказать о своих чувствах Химено».

— Скажи, наблюдатели имеют право вот так всё вынюхивать и лезть в дела подопечных? — спросил я.

Мияги проигнорировала вопрос. Вместо этого она буднично сообщила:

— Насчёт госпожи Химено. В семнадцать лет в силу обстоятельств она родила. Бросила школу и в восемнадцать вышла замуж. Но через год развелась. Сейчас ей двадцать, и она воспитывает ребёнка одна. Через два года госпожа Химено покончит с собой, оставив печальную предсмертную записку... Если вы встретитесь с ней сейчас, ничего хорошего не выйдет. Она вас вряд ли помнит. Как, разумеется, и то обещание, данное в десять лет.

Я не мог выдавить ни звука. Воздух разом покинул лёгкие.

— Ты так много обо мне знаешь?.. — выдохнул я наконец, пытаясь скрыть потрясение. — Судя по твоим словам... тебе известно всё, что произойдёт?

Мияги пару раз моргнула и покачала головой:

— Господин Кусуноки, мне известны лишь вероятности того, что может случиться в вашей жизни. Конечно, теперь эта информация бесполезна: ваше будущее кардинально изменилось в тот миг, когда вы продали свою жизнь. Более того, я знаю только о самых важных событиях.

Не отрывая взгляда от моей тетради, Мияги медленно подняла правую руку и заправила прядь волос за ухо.

— Похоже, госпожа Химено — очень важный для вас человек. «Аннотация» вашей жизни буквально переполнена ею.

— Лишь относительно, — возразил я. — Скорее, всё остальное не имело для меня почти никакого значения.

— Быть может, — отозвалась Мияги. — В любом случае, если хотите знать моё мнение: встреча с госпожой Химено — пустая трата времени. Вы лишь испортите себе воспоминания.

— Спасибо за заботу. Но они и так давно испорчены.

— И всё же, может, стоит распорядиться оставшимся временем мудрее?

— Возможно. Впрочем, разве ты имеешь право вот так запросто рассказывать мне о моём будущем?

Мияги склонила голову набок:

— Позвольте узнать, почему вы считаете, что не имею?

Мне нечего было ответить. Даже если я попытаюсь использовать знания о будущем для какой-нибудь выходки, Мияги просто свяжется с главным офисом, и моя жизнь тут же оборвётся.

— Наша главная цель — позволить вам уйти из жизни спокойно, — произнесла Мияги. — Именно поэтому я могу предвидеть будущее и предупреждать вас.

Я почесал затылок. Хотелось высказать ей всё, что вертелось на языке:

— Слушай, может, ты и сказала всё это из заботы. Мол, мне причинят боль, и я окончательно отчаюсь. Только не говори, что решила заранее избавить меня от источника этой боли и безнадёги. Ну да... Бьюсь об заклад, ты решила: услышь я эту историю от самой Химено, мне стало бы куда паршивее. Как по мне — типичное сование носа в чужие дела.

Мияги устало вздохнула:

— Ваша правда. Я действовала из благих побуждений, но, пожалуй, действительно перешла черту. Прошу прощения.

Она поспешно поклонилась.

— Однако добавлю ещё кое-что. Не ждите, что грядущие события будут логичными и закономерными. Вы продали свою жизнь. А значит, шагнули в иррациональный мир, неподвластный здравому смыслу. Вы по собственной воле переступили эту черту, и теперь понятия свободы воли и выбора не имеют для вас почти никакого значения.

После этого Мияги вернулась в свой угол и опустилась на колени.

— В таком случае, чтобы не лишать вас, как вы выразились, источника боли и безнадёги, я больше не стану лезть в ваш список. Поступайте как знаете, пока не выходите за рамки дозволенного. Я вас не остановлю.

Совершенно необязательно было говорить всё это вслух, подумал я тогда.

От моего внимания не укрылось, что Мияги после этих слов заметно помрачнела. Однако я не стал ломать голову над тем, что скрывалось за переменой в её лице.

———