Глава 5 — Тюрьма высшего зла, часть 2

Вано лежал на холодном полу своей камеры. Его тело было обмотано грязными бинтами, пропитанными кровью и гноем, но боль не утихала. Каждая клеточка его тела, каждый сустав горели, словно внутри него пылал адский огонь. Он попытался повернуться, но даже малейшее движение отзывалось вспышкой боли, от которой перед глазами плыли белые пятна.

«Я должен был привыкнуть к боли», — подумал он, глядя в тёмный потолок камеры. — «Но она всегда возвращается, снова и снова».

Вано закрыл глаза, но вместо покоя перед ним возникли образы. Он вспомнил, как его вели в зал пыток. Как цепи впивались в его кожу, как раскалённое железо касалось его тела. Он пытался сосредоточиться на чём-то, чтобы отвлечься. Сначала он пытался считать: удары, минуты, что угодно.

— Один… Два… Три… — шептал он тогда дрожащим голосом.

Но удары продолжались, и вскоре он сбился со счёта.

Он вспомнил, как надеялся, что всё закончится. Что вот этот удар будет последним, что его наконец оставят в покое. Но боль не прекращалась.

«Это никогда не закончится», — осознал он.

Эта мысль засела в его разуме как осколок, который нельзя вытащить. Он открыл глаза, уставившись в потолок. Боль была не только физической. Она сидела внутри него, как яд, разъедая всё человеческое, что в нём осталось. Он вспомнил, как молился в первые дни. Слова, которые он повторял, словно мантру, теперь казались пустыми.

«Я молился, а они продолжали. Я верил, а они смеялись. Если это испытание, то зачем оно? Если есть смысл, то почему я не могу его понять?»

Его руки дрожали, каждая мысль была обернута отчаянием.

«Конца нет».

Эти слова звучали в его голове, эхом раздаваясь в тишине камеры. Он попытался найти утешение в воспоминаниях, но даже они приносили только боль. Лица погибших, крики тех, кого он не смог спасти. Они не исчезали, а становились всё яснее, как укор.

Вано зажмурил глаза, но даже в темноте он видел только одно:

«Ты заслужил это. Ты должен быть здесь».

Он вздохнул, но этот звук показался ему чужим, как будто уже не он сам издавал его. Боль была его спутником, и Вано чувствовал, что она никогда не уйдёт.

Камера Вано была пустой, если не считать грубого каменного пола и стен, покрытых сыростью. Единственное, что находилось внутри, — это деревянная тарелка. Её содержимое сложно было назвать едой: густая серая масса, которая выглядела и пахла как что-то, уже начавшее разлагаться.

Но голод заставлял забыть обо всём.

Он долго смотрел на тарелку, прежде чем наконец дотянулся до неё. Его руки дрожали, как у старика, пальцы едва слушались. Когда он ухватил тарелку, она почти выскользнула из его рук.

«Еда. Просто еда. Это всё, что имеет значение», — подумал он.

Он поднёс тарелку к лицу и, не задумываясь, начал есть. Его рот обжёг отвратительный вкус этой массы, но он не остановился. Пальцы сжимали тарелку так сильно, что суставы побелели. Вано ел, как зверь, проглатывая куски, не пережёвывая, просто чтобы затолкать их в своё истощённое тело.

Его лицо искажала гримаса боли и отчаяния. Он больше не думал о том, как выглядит, как должен вести себя.

«Священник», — мелькнула мысль, и он замер на мгновение. — «Нет. Я больше не священник. Я просто тело. Просто животное, которое пытается выжить».

Эта мысль резанула его ножом, но он не остановился. Голод был сильнее всего. Когда тарелка опустела, он сидел, прислонив её к груди, его дыхание было тяжёлым. Остатки серой массы запачкали его лицо и пальцы. Он не вытирал их, не обращал внимания. Его тело полыхало, будто пронзённое тысячей игл. Каждая попытка сдвинуться с места вызывала судороги, но голод хотя бы ненадолго отступил. Он почувствовал, как его желудок с трудом принимает эту еду, и застонал от боли, схватившись за живот.

— Нет… — прошептал он, но голос был пустым.

Вано откинулся к стене, его взгляд блуждал по камере. Ничего. Только пустота.

Он провёл рукой по своему лицу, и его пальцы задели щёку. Она была вмятая, обтянутая кожей, как у скелета. Вано ощупал своё лицо, будто пытаясь понять, остался ли там кто-то, кого он мог узнать.

«Я же был человеком. У меня была вера, у меня были слова, у меня был смысл. Теперь… Что у меня есть теперь?»

Он взглянул на пустую тарелку и почувствовал, как в его груди поднимается горечь. Но затем он услышал шёпоты. Снова.

— Это всё, что ты заслуживаешь.

— Ты животное. Ты всегда был им.

— Смотри на себя. Это всё, чем ты стал.

Шёпоты снова пробудили в нём лица. Лица прихожан, тех, кого он не спас. Он видел их взгляд, полный надежды, видел их, сидящих в церкви, молящихся рядом с ним. Видел их, когда город пал.

— Вы… Простите меня… — прошептал он, но тишина камеры была тяжёлой и равнодушной.

Он закрыл глаза, пытаясь отвлечься, но вместо покоя снова увидел матушку Марету. Её взгляд, её слова:

«Почему ты нас не спас?»

— Я пытался… — выдавил он из себя.

«Пытался? Это всё, что ты можешь сказать?»

Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он чувствовал, как его разум снова разрывается между отчаянием и ненавистью к самому себе.

Вано снова рухнул на пол, прикрыв голову руками. Он не мог больше думать, не мог больше чувствовать. Он хотел кричать, но голос отказал. Боль, страх, вина — всё смешалось в нём, как в котле, который вот-вот взорвётся.

Тяжёлые шаги стражников снова нарушили тишину камеры. Вано услышал, как ключ скрежетнул в замке, а затем дверь распахнулась. Он хотел сесть, но боль сковала его тело.

— Вставай, — рявкнул один из стражников, его голос был грубым, как наждак.

Вано не двинулся. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Его тело отказывалось повиноваться.

— Я сказал, вставай! — стражник ударил его сапогом в бок, и боль заставила его застонать.

— Оставь его, — бросил второй, хватая Вано за цепи. — Если не идёт, тащи.

Вано почувствовал, как его подняли, словно куклу, и потащили вперёд. Его ноги волочились по полу, цепи звякали на каждом шагу, и он едва мог удерживать голову. Они вели его через бесконечные коридоры крепости. Каждая стена была пропитана кровью, грязью и страданием. На них виднелись царапины, похоже, некоторые хотели сбежать.

Крики и стоны, доносящиеся издалека, были громче, чем раньше. Это был хаос звуков, который невозможно было игнорировать. Вано попытался закрыть глаза, но даже это не спасало его от ощущения, что стены дышат и наблюдают за ним.

Его сердце билось быстрее, несмотря на истощение.

«Зачем они меня ведут? Почему снова? Пусть это закончится… Просто закончится…»

Когда они вошли в зал, холодный воздух ударил в лицо Вано, пробуждая его сознание. Зал был огромным, освещённым тусклыми факелами, чьи языки пламени колебались, отбрасывая на стены уродливые тени.

Вдоль стен висели инструменты для пыток: крюки, ножи, плети, раскалённые железа. Некоторые из них всё ещё были покрыты свежей кровью. Между ними виднелись странные символы, выгравированные прямо в камне, светящиеся жутким голубоватым светом.

На одном из столов лежали магические артефакты. Они излучали слабое сияние, и воздух вокруг них казался густым, вязким. От них исходила энергия, заставляющая кожу покрываться мурашками, а сердце сжиматься.

В центре зала стоял массивный каменный стол, облитый кровью. Над ним висели цепи, свисавшие с потолка, словно когти гигантского зверя. Стражники бросили Вано на пол перед этим столом.

Он с трудом поднял голову, его взгляд затуманился, когда он понял: теперь он не наблюдатель. Теперь он жертва.

— Поднимай его, — сказал один из стражников, указывая на цепи.

Его грубо схватили за руки и подняли, как тряпичную куклу. Он попытался сопротивляться, но тело не слушалось. Цепи на его запястьях лязгнули, когда их закрепили над ним, подвесив так, что его ноги едва касались пола.

— Хар-клид’ак, — произнёс один из стражников, с ухмылкой глядя на Вано. — Долго он выдержит?

Вано зажмурился, его тело задрожало.

«Нет. Нет. Только не это…»

Из теней вышел другой человек, или то, что напоминало человека. Это был заклинатель, чьё лицо было закрыто тёмным капюшоном. Его руки были покрыты узорами, светящимися таким же светом, как символы на стенах. Он подошёл к артефактам и провёл над ними руками.

Воздух в зале стал тяжёлым, трудно дышать. Магическая энергия наполнила пространство, заставляя Вано чувствовать, будто что-то проникает в его разум.

— Это не пытки, — прошептал заклинатель, его голос звучал так, будто исходил сразу из нескольких ртов. — Это очищение.

Он поднял руки, и свет от символов на стенах вспыхнул ярче.

Первый удар пришёлся раскалённым железом по его спине. Боль была ослепляющей, Вано закричал, его тело выгнулось, цепи зазвенели.

Второй удар пришёл ножом, который оставил глубокий порез на его бедре. Он задыхался, пытаясь вырваться, но цепи держали его крепко. Кровь потекла по ноге тёплой струйкой.

— Хар-дараха, смотри на его лицо, — засмеялся один из стражников. — Какое выражение!

Заклинатель приблизился, его руки начали светиться. Он приложил ладонь к груди Вано, и боль пронзила его так, словно его внутренности разрывались изнутри.

— Нет… — прохрипел он, но голос сорвался.

— Да, — ответил заклинатель, его улыбка была зловещей. — Это только начало.

Гулкие шаги раздались в зале, заставив заклинателя замереть и стражников отступить в сторону. Звук был размеренным, тяжёлым, словно каждый шаг принадлежал существу, которое знало, что его власть абсолютна.

Махаян появился из тени. Его массивная фигура в чёрных доспехах заполнила пространство. Его четыре руки неспешно двигались, демонстрируя удивительную ловкость: верхняя пара, уверенно расположенная за спиной, совершала едва заметные движения, а нижние, словно когти хищника, слегка покачивались.

— Хар’акна, — сказал заклинатель, поклонившись.

— Прочь, — произнёс Махаян, его голос был холодным, как лёд, и звучал так, будто исходил из глубины самого ада.

Заклинатель и стражники поклонились и молча покинули зал. Махаян подошёл ближе, его алые глаза остановились на Вано, подвешенном на цепях. Несколько секунд он молчал, его взгляд внимательно изучал жертву. Это было нечто большее, чем просто осмотр. Вано чувствовал себя не просто объектом — он был чем-то вроде загадки, которую демон хотел разгадать.

Махаян наклонился ближе, его лицо скрывала тень от шлема, но горящие глаза прожигали Вано насквозь.

— Ты? — его голос был тихим, но в нём чувствовалась такая мощь, что от него стало холодно. — Что с тобой не так?

Вано попытался поднять голову, но боль в теле мешала. Он с трудом выдавил из себя:

— Почему… вы… держите меня?

Махаян выпрямился, его верхние руки сложились на груди, а нижние касались боков. Он начал медленно ходить вокруг Вано, как хищник, оценивающий добычу.

— Зачем я держу тебя? — повторил он, его тон был одновременно насмешливым и задумчивым. — Это хороший вопрос. Знаешь, обычно люди в этой крепости для меня — просто мясо. Средство. Инструменты.

Он остановился и снова наклонился ближе, его голос стал чуть тише, опускаясь почти до шёпота:

— Но ты. Ты… интересен.

— Интересен? — Вано попытался понять смысл слов демона, но его разум был затуманен болью и страхом.

— Да, — ответил Махаян, его глаза вспыхнули ярче. — Ты не просто человек. Ты сопротивляешься.

Вано почувствовал, как холод пробежал по его спине.

— Я… Я просто священник, — прошептал он.

— Священник? — Махаян рассмеялся, его смех был низким и раскатистым, словно грохот далёкого грома. — Священник. Ты до сих пор цепляешься за это слово?

Он наклонился ещё ближе, его лицо теперь было всего в нескольких сантиметрах от Вано.

— Скажи мне, священник, где твой бог? — прошептал он, его голос наполнился зловещей насмешкой. — Где Он был, когда твой город горел? Когда твои люди умирали? Когда ты молил Его о помощи?

Вано не ответил. Его дыхание стало прерывистым, и он закрыл глаза, пытаясь найти силы, чтобы не разорваться под тяжестью этих слов. Махаян снова выпрямился, его верхние руки теперь сложились за спиной.

— Ты молчишь, — сказал он с явным наслаждением. — Значит, ты уже знаешь ответ.

Он сделал несколько шагов в сторону, будто давая Вано время осознать услышанное, затем заговорил снова:

— Люди, вроде тебя, смешны. Вы строите храмы, молитесь, повторяете одни и те же слова как мантры. Но когда приходит настоящий мир, мир боли и страданий, ваши боги исчезают. Они оставляют вас одних.

— Это неправда… — прошептал Вано, но его голос был слабым.

Махаян развернулся, его алые глаза вспыхнули с новой силой.

— Не лги себе, — произнёс он с ледяной уверенностью. — Ты знаешь, что это правда. Если бы твой бог действительно существовал, ты бы не оказался здесь.

Он подошёл ближе и наклонился снова, теперь его голос был мягким, почти нежным.

— Но это хорошо, что ты здесь. Очень хорошо. Я узнаю, кто ты на самом деле, человек.

Он провёл когтем по лицу Вано, не разрезая кожу, но оставляя за собой ощущение холода. Махаян вытянул одну из своих нижних рук и медленно, почти торжественно, дотронулся до груди Вано. Его когтистые пальцы замерли на мгновение, затем начали впиваться в кожу. Это не было физической раной, но ощущение было таким, будто сердце Вано оказалось в железном кулаке.

— Ты думаешь, что боль, которую ты испытал здесь — это предел? — прошептал демон, его голос звучал как яд, разлитый по воздуху. — Позволь мне показать тебе, что такое боль.

Тёмная энергия, зловещая и липкая, потекла от руки Махаяна в тело Вано. Сначала это была боль — глубокая, пронизывающая. Вано почувствовал, как его мышцы начали сокращаться сами по себе, скручиваясь в неестественные узлы. Его позвоночник выгнулся, и цепи зазвенели, когда его тело дёрнулось вперёд. Затем кожа начала трескаться. Она не разрывалась, как при порезе, а скорее расходилась в стороны, как сухая земля под палящим солнцем. Из трещин не шла кровь, вместо этого под кожей что-то двигалось, словно пыталось выбраться наружу.

— Нет!.. — прохрипел Вано, но его голос оборвался.

Боль усилилась, стала такой интенсивной, что казалось, будто его внутренности переворачиваются, перекручиваются в бесконечном танце мучений. Его крик застыл в горле, и вместо него изо рта вырвался низкий, звериный рёв. Это был звук, который не мог издать человек.

Боль вышла за пределы физического. Вано почувствовал, как его сознание начало отделяться от тела. Он словно видел себя со стороны, но то, что он видел, было ужасным. Его тело искажалось, кожа покрывалась новыми трещинами, из которых исходил слабый, болезненный свет.

«Это не я. Это не я!» — пытался сказать он, но слова не находили выхода.

Его душа словно разрывалась, выдергивалась из тела. Он ощущал этот разрыв всем своим существом: тонкие нити, связывавшие его с его сутью, тянулись, ломались, а каждое такое разрывание приносило боль, не похожую ни на что, что он знал раньше.

«Ты больше не человек», — прозвучал голос в его голове, низкий, чужой, похожий на эхо слов Махаяна.

Вано не мог сосредоточиться. Его сознание металось между прошлым и настоящим, между болью и хаосом. Его разум заполняли образы: лица мёртвых, горящий город, взгляды бесчисленных пленников. Эти образы вспыхивали и исчезали, пока его тело продолжало корчиться.

Он почувствовал, как что-то внутри него ломается, как будто его сердце перестало быть его собственным.

— Это проклятие, — произнёс Махаян с явным наслаждением. Его голос был холодным, но наполненным зловещей радостью. — Оно отнимает твою природу, разрывает тебя изнутри.

Кожа Вано продолжала трескаться, и он ощутил, как из-под неё начинает выходить что-то чёрное, вязкое, словно это была сама его тьма. Вано попытался снова закричать, но звук застрял в его горле. Его тело повисло на цепях, безвольно дёргаясь. Он больше не чувствовал себя цельным, больше не ощущал границы между телом и разумом.

«Это никогда не закончится. Я не могу этого вынести».

Его сознание было готово сдаться. Боль, ощущение своей нечеловеческой сущности, потеря души — всё это поглощало его.

Махаян наклонился ближе, наблюдая за ним, словно за подопытным животным.

— Ты начинаешь понимать, что такое настоящая боль? — прошептал он, улыбаясь.

Вано, едва дыша, попытался поднять голову.

— Ты уже понимаешь? — его голос был почти мягким, как у учителя, обращающегося к ученику.

Вано, едва дыша, попытался поднять голову.

— Что… ты хочешь… узнать? — прохрипел он.

Махаян засмеялся низко и раскатисто, словно грохот грозы.

— Я хочу всё, — произнёс он. — Твои секреты, твои страхи, твою веру. Я хочу вырвать её из тебя как кусок гноя.

Вано с трудом закрыл глаза, пытаясь найти в себе силы. Он начал шептать:

«Мне у Тебя ничего не вымолить,Даже за гнойный стигмат стиха.Имя Твоё недостоин вымолвитьУстами чёрными от греха»

Махаян резко протянул руку и коснулся груди Вано. Волна боли снова накрыла его, такая сильная, что тело изогнулось дугой, цепи натянулись до предела. Его кожа начала трескаться ещё сильнее, но на этот раз процесс был более интенсивным. Внутренности снова перекручивались, и он чувствовал, как тьма пытается разорвать его изнутри. Его голос оборвался, и вместо молитвы из горла вырвался хриплый рёв.

— Молишься? — прошипел демон, его глаза вспыхнули ещё более яростно. — Ты всё ещё думаешь, что он тебя слышит?

Но затем он замер. Трещины на теле Вано начали исчезать. Его кожа медленно возвращалась в нормальное состояние, как будто боль и искажения были лишь иллюзией.

— Интересно… — протянул Махаян, его лицо исказила любопытная усмешка. — Мне не показалось.

Вано открыл глаза, его дыхание было тяжёлым, но он ощутил, что боль начала утихать. Он посмотрел на свои руки, где только что были трещины, но теперь кожа обрела более здоровый вид — хотя следы пытки остались заметны.

— Почему? — спросил Махаян, глядя на него так, будто перед ним был редкий артефакт. — Почему ты восстанавливаешься? Это не должно быть возможно.

Он вновь коснулся Вано, но на этот раз задержал руку дольше. Боль снова вернулась, но она была другой, будто что-то внутри неё сопротивлялось.

Вано с трудом собрал силы, чтобы ответить.

— Я… всего лишь… человек, — прохрипел он, его глаза горели отчаянием, но в голосе звучала слабая решимость. — Мой Бог… со мной…

Эти слова разозлили Махаяна. Его рука снова вспыхнула тёмной энергией, и он вдавил её в грудь Вано.

— Ты врёшь себе! Твой бог оставил тебя! Посмотри вокруг! — его голос загремел как молния.

Но даже под этой болью тело Вано не могло преобрести иную, инородную, представленную чужой мыслью, форму. Оно снова и снова возвращалось к своему изначальному состоянию, будто что-то удерживало его.

— Это невозможно, — прошептал Махаян, его взгляд стал более задумчивым. — Но это… очень интересно.

Он отошёл, сложив руки за спиной, и замер, будто размышляя. Вано закрыл глаза, его тело дрожало от боли и усталости. Он не знал, сколько ещё сможет выдержать, но отчаянно цеплялся за молитву как за последнюю нить спасения.

«Окостенел от ступни до темениВ самой промозглой из вольных воль.Мозг мой — как сгусток ползучей темени.Мне о Тебе и помыслить — боль»

Его слова сорвались на хрип, но он продолжал, несмотря на то, что каждое слово отзывалось болью в его душе. Махаян, стоявший неподалёку, усмехнулся.

— Ты всё ещё цепляешься за эту слабость? — сказал он, его голос был низким, как гул камнепада. — Позволь мне показать, что ты действительно носишь внутри.

Он шагнул вперёд, его нижняя рука вытянулась, пальцы блестели тьмой. Коснувшись груди Вано, он медленно вдавил пальцы, как нож, разрезающий плоть.

Боль была неописуемой. Вано почувствовал, как нечто холодное, будто ядовитая вода, разливается внутри него. Оно проникало в каждую клеточку, каждый нерв, обжигая и разрывая его изнутри. Его кожа начала покрываться трещинами, которые становились всё глубже. Из них не шла кровь, а исходила тьма, которая, казалось, хотела вырваться наружу. Его тело начало дёргаться, мышцы напрягались так сильно, что казалось, ещё немного, и кости начнут ломаться.

«Моя искра… Он проникает в мою искру!» — понял он, чувствуя, как нечто скручивает его сознание.

Он хотел закричать, но из его горла вырвался лишь нечеловеческий рёв, низкий и глубокий, как звук зверя. И вдруг всё изменилось. Его правая рука, которая сжималась в кулак от напряжения, начала изменяться. Она увеличивалась в размерах, мышцы вздувались, как у какого-то монстра. Кожа на ней потемнела, будто сгорела в огне, а пальцы вытянулись и превратились в когти.

Звякнули цепи. Вано резко дёрнул рукой, и железо, которое ещё мгновение назад казалось непробиваемым, разорвалось, словно нитка. Его рука, подчиняясь инстинкту, поднялась, собираясь нанести удар. Махаян не двигался. Он ждал, его глаза горели жаждой познания. И когда рука Вано метнулась вперёд, он с лёгкостью уклонился, его движения были быстрыми и плавными, как у танцора.

Когти Вано оставили глубокие царапины на каменной стене позади. Его рука затряслась и на глазах начала возвращаться к своему обычному виду. Кожа снова стала светлой, мышцы уменьшились, когти исчезли. Вано посмотрел на неё с ужасом, его дыхание стало частым и рваным. Его бинты, которые покрывали тело, были разорваны в клочья, открывая следы трещин на коже, которые начали затягиваться.

— Что ты сделал со мной? — прошептал он, глядя на Махаяна.

Демон стоял, сложив руки за спиной, его лицо выражало холодное любопытство.

— Я? — сказал он. — Изменил тебя. Но недостаточно, чтобы стать одним из моих.

Вано попытался отдышаться, его сердце колотилось, как бешеное.

— Одним из твоих? — его голос был хриплым, но в нём звучал страх.

Махаян усмехнулся, его клыки блеснули в слабом свете.

— Ты думаешь, демоны - это просто дети тьмы? Существа, которые всегда были такими? — его глаза вспыхнули ярче.

— Ты… — Вано замер. — Ты создаёшь демонов?

— Да, — ответил Махаян, его голос стал мягче, словно он объяснял простую истину, — из таких, как ты. Люди, эльфы, гномы. Все они могут стать частью моей армии, если я того пожелаю.

Вано почувствовал, как его кровь стынет в жилах.

— Нет, — выдохнул он.

— Нет? — усмехнулся демон. — Ты это видел своими глазами. Все племена, которые ты называешь «демонами», когда-то были твоими братьями и сёстрами. И многие из них сдались.

Он подошёл ближе, его глаза снова впились в Вано, как копья.

— Но ты, похоже, не готов. Ты не поддаёшься, и это мне интересно.

Вано молчал. Его разум разрывался между ужасом от услышанного и непониманием, что происходит с ним самим. Махаян подошёл ближе, его алые глаза горели, словно два раскалённых угля. Он остановился прямо перед Вано, который, истощённый и обессиленный, едва держался на ногах.

— Ты интригуешь, — произнёс демон, его голос был ледяным и спокойным. — Я думал, что ты сломаешься быстрее.

Он протянул руку и взял ладонь Вано в свои когтистые пальцы, которые, казалось, были созданы специально для жестокости.

— Но ничего. Я исправлю это.

Махаян задержал взгляд на руке Вано, изучая её, как ювелир перед огранкой камня. Затем он лёгким движением начал вырывать ноготь с его указательного пальца.

Боль была острой, пронзающей, словно сотни раскалённых игл вонзились в один нерв. Вано вскрикнул, но звук оказался слабым, едва заметным хрипом. Его тело дёрнулось, но цепи крепко держали его.

— Тише, — прошептал Махаян, его губы искривились в мерзкой улыбке. — Ты ведь хочешь услышать, что я расскажу.

Он продолжил. Ещё один ноготь, затем следующий. Каждое движение было неспешным, точным, словно демон наслаждался процессом. Кровь капала на холодный каменный пол, образуя крошечные лужицы, которые быстро впитывались в трещины.

— Знаешь, — начал он, его голос был почти нежным, — моё Проклятие — это нечто особенное. Оно не просто ломает тела, как все эти инструменты, — он махнул рукой в сторону стен, увешанных орудиями пыток.

Он вырвал ещё один ноготь. Вано издал стон, его глаза закатились, но он был всё ещё в сознании.

— Когда я касаюсь кого-то, — продолжил Махаян, аккуратно беря следующий палец. — Я оставляю в них след. Маленький, едва заметный, но он растёт. Проникает глубже. В конце концов, этот след поглощает душу.

Ещё одно движение, и очередной ноготь отлетел в сторону.

— Оно делает их частью меня. Моей воли. Моего мира.

Он наклонился ближе к лицу Вано, его голос стал тише.

— Но есть проблема. Иногда проклятие выходит из-под контроля. Я могу изменить цель, но я не всегда могу её сломать.

Он улыбнулся, эта мысль забавляла его.

— И вот тут ты. Тяжёлый случай. Ты не поддаёшься, как должен. Это раздражает.

Ещё один ноготь был вырван, и Вано застонал, его тело содрогнулось от боли.

— Поэтому я нашёл другое решение, — сказал демон, его голос стал жёстче. — Я просто передам тебе всё это проклятие целиком. Пусть оно станет твоей проблемой.

Махаян бросил руку Вано, как ненужную игрушку, его пальцы бессильно повисли, кровоточа и пульсируя от боли.

— А затем я убью тебя, — произнёс он, словно говорил о чëм-то обыденном. — Лишусь проблемы и вернусь к более важным делам.

Он развернулся и прошёлся по залу, будто наслаждаясь каждым мгновением.

— Знаешь, — произнёс он, остановившись. — Ты мог бы стать частью чего-то великого. Родоначальником новой касты демонов. Но ты слишком… упрям.

Он обернулся, его глаза вспыхнули ярче.

— Поэтому я и избавлюсь от тебя.

Махаян медленно подошёл к Вано, его шаги отдавались гулким эхом в мрачном зале. Он поднял руку, и в ней появился нож — длинный, тонкий, словно сделанный специально для утончённой жестокости. Лезвие блестело в слабом свете факелов, а его поверхность покрывали символы, вырезанные с дьявольской аккуратностью.

— Что мне всегда было интересно, — начал он, голос стал почти дружелюбным. — Как у людей могут быть такие яркие, чистые глаза, даже когда всё остальное у них такое... Жалкое.

Он наклонился ближе, его глаза горели алым огнём.

— Твои изумрудные глаза… Как жаль, что они потухнут.

Махаян медленно провёл ножом по лицу Вано, лишь слегка касаясь кожи. Он не резал, не ранил — он играл. Затем его лезвие остановилось прямо у глаза.

— Давай посмотрим, сколько света в них осталось, — прошептал он с насмешливой интонацией.

Он осторожно провёл кончиком ножа по краю роговицы, словно художник, работающий над своим шедевром. Боль была невыносимой. Вано чувствовал, как острая сталь скользит по его правому глазу, оставляя за собой жжение и ощущение, будто что-то вырывается из его черепа. Он попытался дёрнуться, но цепи не давали ему ни на миллиметр изменить положение. А раненная рука, лишённая всякой подвижности после того, как Вано сорвал с неё цепь, а Махаян вырвал ногти, всё так же безжизненно висела в воздухе.

— Корчишься? — с издёвкой спросил Махаян. — А я ведь стараюсь быть максимально аккуратным.

Он надавил чуть сильнее, и лезвие едва не прокололо роговицу. Вано закричал. Это был хриплый, израненный крик человека, потерявшего всё.

— Как это жалко, — продолжал Махаян, его голос наполнился фальшивым сожалением. — Люди всегда цепляются за свои мелкие надежды, даже когда всё вокруг говорит им, что это конец.

Он убрал нож, но лишь для того, чтобы провести им по второму глазу.

— Может, я вырежу твои глаза полностью? Или оставлю один? — рассуждал он с беззаботностью, будто выбирал, какой камень положить в коллекцию.

Каждое слово демона било по Вано как молот.

— Я оставлю тебе один глаз, чтобы ты видел, как всё, что ты знаешь, рушится. Хотя нет... Зачем? Пусть будет темнота.

Он снова надавил, и лезвие коснулось зрачка и проникло вглубь, заставляя Вано закричать ещё громче. Боль была невыносимой, но хуже боли была беспомощность. Вано чувствовал, как его разум сдаётся, как тело перестаёт подчиняться.

— Ты думал, что твоё тело - это предел страданий? — спросил Махаян, убирая нож и проводя когтями по лицу Вано. — Ошибаешься. Тело - лишь начало.

Его когти оставили тонкую царапину на щеке, из которой тут же начала сочиться кровь.

— Я увижу, как свет в тебе окончательно угаснет.

Время в крепости потеряло для Вано всякий смысл. Тьма камеры, крики за стенами, холодный камень под ногами — всё это стало его реальностью. Он не знал, сколько дней прошло. Возможно, месяцы. Возможно, года. Всё слилось в одну бесконечную, мучительную петлю.

Каждый день, или то, что он считал днём, заканчивался одинаково. Звук шагов в коридоре, гулкий скрип дверей, и вновь стражники, тащащие его на новую пытку. Его тело стало чужим. Раны и шрамы покрывали его кожу, превращая её в карту страдания. Руки и ноги дрожали от истощения, каждый шаг отдавался болью. Еда, которую приносили, лишь поддерживала его на грани жизни, чтобы он не умер до следующей пытки.

Зал пыток стал его вторым домом. Инструменты на стенах больше не вызывали ужаса — они стали привычными, как мебель. Крюки, ножи, плети, железки — всё это он знал наизусть. Махаян всегда был там, наблюдая. Каждый раз он находил что-то новое, чтобы проверить границы боли Вано. Иногда это были физические раны: медленные порезы, вырывание ногтей, ожоги. Иногда — удары по душе: слова, которые вскрывали его страхи, заставляли чувствовать вину.

Тело Вано корчилось под пытками, но он больше не кричал. Его голос был сорван, а боль стала такой привычной, что кричать просто не оставалось сил. Его взгляд, когда-то живой, яркий, теперь потух. Изумрудные глаза, которыми Махаян так восхищался, казались пустыми. Но внутри этой пустоты всё ещё теплилось что-то крошечное.

В глубине его души жила искра. Это не была надежда. Это была ярость. Каждое новое испытание, каждая новая рана, казалось, подталкивали его к краю. Но вместо того чтобы сломаться, он начинал ненавидеть. Ненавидеть Махаяна, его стражников, крепость, саму тьму, которая окружала его.

Он не знал, откуда брались силы. Возможно, это был инстинкт. Возможно, просто страх перед смертью. Его мышцы истощились, он едва мог стоять, но его всё ещё держали на ногах. Плевки и удары стражников стали частью его будней. Камера и зал пыток сменяли друг друга, как день и ночь, но тьма не менялась. Он чувствовал себя чем-то меньшим, чем человек, но чем-то большим, чем просто телом. Каждая новая рана, каждый новый шрам только усиливали это ощущение.

Тишина в его голове, казалось, уже должна была поглотить его, но в этой тишине начинало рождаться что-то новое. Что-то чужое, но его собственное. Вано держался. Он не знал зачем. Он попросту не мог понять. Но держался.

Вано сидел на холодном полу своей камеры, спиной прислонившись к сырой стене. Его тело дрожало не то от боли, не то от истощения. Он чувствовал, как что-то липкое пропитало его одежду и кожу. Взгляд упал на маленькую лужу у его ног. Вода или что-то, напоминающее её, застыло в углублении пола. Может, это была кровь, может, моча — он уже не знал.

Его рука, дрожащая, с изуродованными пальцами, поднялась, чтобы зачерпнуть жидкость, но он остановился. В луже отражалось его лицо. Вано наклонился ближе, и его взгляд зацепился за отражение. Это лицо было чужим. Грязные серо-чёрные пряди волос спутались и облепили череп. Некогда блондинистые, они больше напоминали болотную жижу. Грязь и засохшая кровь покрывали его кожу, впитываясь в трещины и шрамы.

Одна сторона лица была скрыта бинтами, наложенными грубо, чтобы закрыть ужас. Под ними не было глаза, только пустота. Он поднял руку к бинтам, но не стал их снимать. Он знал, что под ними.

Его единственный оставшийся глаз смотрел на него из лужи. Изумрудный, проницательный, словно вырванный из другого времени, из другого человека. Он был ярким контрастом к остальному: ко всем шрамам, к грязи, к его обезображенному телу. Этот глаз напоминал ему о том, кем он был раньше.

«Ты всё ещё здесь…» — подумал он, глядя на своё отражение.

Но он не знал, был ли рад этому или боялся. Он откинулся назад, опустив голову.

«Это всё, что осталось от меня. Глаз. Один. Всё остальное… Его нет».

Его дыхание стало тяжёлым. Он хотел ненавидеть своё отражение, но не мог. Этот глаз напоминал ему не только о том, кем он был, но и о том, кем он ещё мог стать. Перед ним лежали грязные, изношенные тряпки, которые стражники иногда бросали, словно подачку. Они были мокрыми, пропитанными плесенью и запахом, который невозможно было описать.

Но это не имело значения. Это всё, что у него было. Его изуродованные руки, покрытые шрамами и свежими ссадинами, медленно тянулись к тряпкам. Каждое движение отзывалось болью, словно кто-то вонзал в его тело иглы. Он поднял одну тряпку, выжал её, пытаясь избавиться от лишней влаги. Вода с глухим плеском упала на пол, но тряпка всё равно оставалась влажной.

«Этого хватит», — подумал он.

Он начал бинтовать свои раны. На руках — глубокие порезы, которые больше не кровоточили, но всё ещё болели. На груди — следы ожогов, кожа, которая уже не была кожей, а напоминала сухую кору дерева. На ногах — старые ссадины, почти затянувшиеся, но всё равно пульсирующие от внутренней боли. Каждый раз, когда он накладывал тряпку, его тело вздрагивало. Боль накатывала волнами, будто издевалась над ним.

Но он не остановился. Он не думал о том, как это тяжело. Раньше каждая такая процедура заставляла его корчиться, кричать. Теперь это стало рутиной. Он терпел. Просто продолжал, шаг за шагом, без эмоций. Он бинтовал руку, затем ногу, затем грудь. Его единственный глаз был устремлён вниз, сосредоточенный, ибо это была его единственная цель.

«Почему я ещё это делаю?» — мелькнуло в его голове, но он сразу отбросил эту мысль.

Его руки продолжали двигаться, а разум оставался пустым. Когда он закончил, то откинулся назад, закрыв глаз. Его дыхание было тяжёлым, но равномерным. Он взглянул на свои руки. Грязные тряпки прикрывали его раны, но они не могли скрыть того, что лежало глубже — страдания, которые больше нельзя было унять.

«Зачем?»

Этот вопрос снова пришёл к нему, но он не знал ответа.

— Не знаю, — прошептал он сам себе. Его голос был слабым, дрожащим, словно он говорил с кем-то, кого уже давно нет.

«Но я ещё жив».

Эта мысль была единственной, за которую он мог зацепиться. Вано сидел в углу своей камеры, прижавшись к стене, которая была холодной, мокрой и пропитанной запахом плесени. Ему казалось, что от этого запаха уже никуда не деться — он въелся в его кожу, волосы, в саму его суть.

Вокруг была абсолютная тьма. Единственный свет проникал через узкие щели в двери и к стене, но даже он казался чужим, недоступным.

«Человек ли я ещё?»

Этот вопрос давно поселился в его сознании, но теперь он звучал громче, чем прежде. Вано поднял руку, посмотрел на неё в темноте. Он помнил, как его рука менялась, как становилась чем-то чужим, монструозным. И хотя она вернулась к своему обычному виду, он не мог забыть, что произошло.

«Человек ли я, если моё тело способно на это?»

Вано закрыл свой единственный глаз, пытаясь отгородиться от реальности. Но даже в темноте разума его окружали звуки. Крики других заключённых раздавались со всех сторон. Они были разные: одни умоляли о пощаде, другие звали близких, третьи просто кричали от боли, без слов.

Эти крики сливались с воспоминаниями. Он слышал голос Махаяна, холодный и безжалостный, его насмешки и угрозы, которые он произносил с ледяным спокойствием. Вано вспоминал его прикосновения, которые несли боль, сравнимую с разрывом души.

«Я ненавижу его».

Эта мысль вспыхнула в его голове искрой. Вано стиснул кулаки. Его руки дрожали, а ногти впивались в ладони.

«Я ненавижу его за то, что он сделал со мной. За то, что он сделал с другими».

Ярость внутри него тлела, слабая, но непреклонная.

Он знал, что с каждым днём становится всё меньше похож на человека. Его тело было изуродовано, но хуже всего была душа. Она казалась ему разорванной, как старая ткань, которая больше не способна держать форму.

«Я теряю себя».

Он вспоминал свою жизнь до крепости. Вера, служение, город, его прихожане. Все это казалось теперь далёким сном, который он не мог вспомнить целиком.

«Я уже не знаю, кем я был».

Он попытался вспомнить лицо матушки Мареты, её добрый взгляд. Но даже это воспоминание начало расплываться.

«Если я забуду их… Если забуду всё, кем я был, тогда что от меня останется?»

Крики становились громче, словно кто-то за стеной пытался пробиться к нему. Но это были просто голоса других заключённых, их страдания. Вано закрыл уши руками, но звуки не утихли.

«Я не могу сломаться».

Он повторял это себе снова и снова.

«Я не могу позволить ему победить. Если я сломаюсь, он выиграет. Он уничтожит всё, что осталось от меня».

Но с каждым днём это становилось труднее. Его тело больше не принадлежало ему. Проклятие Махаяна меняло его, разрушало. Он чувствовал, как что-то внутри него хочет вырваться наружу, что-то тёмное и чуждое.

Он открыл глаз и снова посмотрел на свою руку. Она выглядела нормально, но Вано знал, что это ложь. Он чувствовал нечто, скрытое под кожей. В тишине камеры он слышал шёпоты. Это были не просто крики других заключённых — вновь голоса изнутри.

— Ты не человек.

— Ты никогда им не был.

— Сдайся.

Он зажал голову руками, пытаясь остановить их.

— Нет, — прошептал он. — Нет…

Эти слова звучали слабо, но они были единственным, что удерживало его от окончательной потери. Вано остался сидеть в углу своей камеры. Его тело тряслось от боли и усталости, его разум был погружён в хаос. Но даже в этой тьме оставалась крошечная искра. Это была не вера, не надежда, не любовь. Это была ярость.

«Я ещё жив. И пока я жив, я могу ненавидеть. А если я могу ненавидеть, значит, я ещё не проиграл!»

Он закрыл глаз, прижавшись к стене. Его дыхание было тяжёлым, но ровным. Он боролся. Но даже не знал зачем…