Глава 4 — Томас Грей

Меня зовут Томас Грей. Тринадцать мне. Живу я в жопе мира, на севере Эстеры. Да, там, куда нормальные люди даже не суются. И правильно делают.

У нас тут вечно воняет, повсюду грязь, крысы бегают, и каждый день как выживание. Тут ты либо бьёшь, либо тебя бьют. А я, чтоб вы знали, не из тех, кто в дерьме валяется. Я встаю. Я дерусь. Потому что если не я — то кто, нахер?

Маму я помню плохо. Теплые руки, запах соли… Кашляла всё время, как будто легкие у неё ржавые. Потом лежала, не вставала. А потом вообще исчезла. Говорят — сдохла. А я тогда и не понимал, что это значит. Просто стало тихо. Пусто.

Про отца… да хер его знает, был ли он вообще. Появлялся раз в месяц — пьяный в говно, вонял перегаром так, что мухи дохли. Мог заорать, мог шлёпнуть. Я тогда совсем мелкий был, думал — может, всё наладится. Ага, держи карман шире.

Сейчас думаю — может, он вообще не отец мне. Просто мужик, который спал у нас дома. Имени его не знаю, и знать не хочу. Только помню — руки воняют тухлым вином, а в глазах — только злоба. Настоящее дерьмо, не человек.

Короче, остался я один. Маленький пацан среди мусора и вонючих улиц. Нормально, привык.

И вот есть у нас тут место — Яма. Да-да, не фигура речи. Реальная, чёртова Яма. Глубокая, как чужое равнодушие. Туда скидывают всё, что больше не нужно: обглоданные кости, сломанные вещи, тухлятину, дерьмо с богатых столов. Всё вниз. В нас. Потому что мы для них — мусор.

Они думают, что если выкинули обедки — нас тоже выкинули. Как хлам. Как ошибку. Но нихрена. Мы — живы. Мы дерёмся. Мы вонзаемся в этот грёбаный мир, как ржавые гвозди.

Если б у них был выбор — они бы нас давно туда скинули. Всех. До последнего. Чтобы не портили им вид из окна и не воняли под ногами. Но мы всё ещё тут. Мы — как плесень на их идеальном фасаде.

У меня есть свои. Шайка. Не друзья — семья. Те, кто не кинет, даже когда всё летит в задницу.

Дилан — молчит, но когда надо — бьёт первым. Кулаки — как кирпичи. Головой не блещет, зато верный.

Зен — быстрый, язык как бритва. Болтает много, но без него скучно. Смех его — как сигнальный выстрел перед бурей.

Сиро — спокойный, умный. План всегда в голове, и, мать его, срабатывает.

Никлас — псих. Орёт, лезет вперёд, дерётся как бешеный. Иногда с ним сложно, но если что — прикроет, не задумываясь.

Нас зовут шайка Грея. Да, по мне. Потому что я — впереди. Потому что если ты слышишь, как мы идём — лучше сваливай.

День начался, как обычно. Серое небо, воздух — как будто кто-то поджарил дохлую кошку и развесил её по углам. Я проснулся на полу — доски, крысы под ними. Руки сразу на карман — всё на месте. Уже не херово.

Ник был у телеги — та, что в прошлом декабре горела, теперь стоит чёрной костью на углу. Он грыз корку хлеба, матерился на новых стражников. Я слушал в полуха. Не суть, кто охраняет — важно, кто не вмешивается.

Через пару минут подтянулись Дилан и Зен. У Зена губа разбита, кто-то его в переулке поймал. Он ржал, как будто похвастаться пришёл. Мы тоже хмыкнули — привычка уже, не жизнь.

Только собрались двинуться дальше — и тут звук. Шаги. Тяжёлые. Уверенные. Не просто кто-то мимо идёт — это заходят.

— Ну что, шлак ебаный, живы ещё? — раздался голос. Узнаваемый. Грэг. Урод с южной части Ямы. Морда — как у кабана под прессом. Два зуба — фронт и левый. С ним ещё двое, оба с тухлыми рожами. Один — с цепью. Всё крутит её, как змею на пальце. Нервный, видать.

Я напрягся, но виду не подал. Дилан сделал шаг вперёд. Зен — голову наклонил чуть вбок. Это у него так: значит, следит, но пока не вмешивается.

— Эй, Томми, — сказал Грэг, приближаясь, — ты чё, забыл, кто тут решает, а? Не твои тут дорожки.

Я хотел послать его. Прямо и громко. Но не успел.

Из-за спин вышел он.

Кэлвин.

Высокий, худой, лицо — как у того, кто уже давно всё понял и теперь просто смотрит, как другие догоняют. Ни понтов, ни истерик. Просто идёт — и все затихают.

— Чё у вас тут? — голос ленивый, спокойный. Но с таким голосом люди убивают без эмоций.

— Да вот, Томас не врубается, кто главный. Думаю, пора напомнить, — проговорил Грэг, но как-то тише, чем обычно.

Кэлвин глянул на меня. Без агрессии. Без интереса. Как на деталь.

— Слышь, ты, дерзкий. Говорят, быстрый. Это хорошо. Побегаешь пока. За нами. Посмотрим, чё ты стоишь.

Я сузил глаза. Уже открыл рот, чтоб рявкнуть:

— Да пошёл ты нах*й, мразь ебаная, — и не успел выдохнуть до конца, как…

ХЛОП.

Кулак Кэлвина влетел мне прямо в рот. Резко, чётко, без лишних слов. Мир на секунду потемнел. Я пошатнулся, на зубах — кровь. Тупая боль отдалась в черепе.

— Говори, когда спрашивают, — произнёс он холодно, не повышая голоса. — А не гавкай.

Он смотрел сверху вниз, как будто меня и не было — просто шум, мешающий.

Дилан молчал. Никто не вякнул. Даже крысы под досками приуныли.

Я вытер кровь, сжал челюсть. Гордо не отвёл взгляд. Но внутри — ярость кипела. Меня только что поставили на место.

И я это понял.

Через пару часов я уже знал всю шайку. Не просто уличные крысюки. Нет. Это стая. Своя. Каждый — с весом.

Роэн Барк — самый взрослый. Молчаливый, руки — как тиски. Если он берёт — не отпустит.

Марек Шолл — хитрый, как кот. Всегда в курсе, кто где и что шепчет. Глаза везде.

Саэна Вирд — не просто девка. Говорит мягко, режет — как ножом. Никто ей не перечит. И не потому что боятся… Хотя и это тоже. Просто она — та самая холодная сука, что в глазах у тебя улыбнётся, а в следующую секунду перо воткнёт, не моргнув. Такая, знаешь… щлюха без клиентов, но с уважением.

Глен Торс — рычит, как зверь. Лезет в любую драку. Страшный тип, но своих не сдаёт.

А в центре — Кэлвин Норт. Ему семнадцать, но если глянет — даже старшие отводят глаза.

— Мы тебя взяли, Томас, — сказал он на следующий день. — Потому что ты огонь. Только запомни: если загоришься не там — затопчем. Свои же.

Я молча кивнул. Но внутри что-то свербело.

Я не собака. И не вещь.

Но здесь, в Яме, если хочешь выжить — сначала слушаешь. Потом уже решаешь.

Так и стал я их “младшим братом”.

Но я — Томас Грей. И я ещё покажу, кто здесь на самом деле решает.

Эмили.

Я тогда даже имени её не знал. Просто… увидел. И всё, башка как будто отключилась. День был мокрый, как обычно в этой дыре — грязь по колено, вонь от мусора, крысы под ногами шмыгают. А она… будто не отсюда. Будто с другого мира.

Шла с этой своей куклой в руках, старая, грязная, но она держала её так, как будто это что-то важное. Сама в обносках, но шла прямо, не сутулилась. Глаза у неё… хрен знает, как описать, но я пялился и не мог оторваться.

С тех пор я начал за ней следить. Да-да, как последний придурок. Из-за углов, с крыш, с лестниц — смотрел, куда ходит, с кем болтает. Неделями. Может, три-четыре недели прошло. Она не замечала, конечно. И хорошо.

А потом однажды всё пошло к чертям.

День был ветреный. Я опять её увидел — шла по мосту через нашу речушку, эту вонючую жижу, в которой только дохлые крысы и плавают. В руках — та же кукла. Только шёл дождь, скользко было.

И вдруг — чик! — оступилась, и кукла — бульк в воду.

Я аж сам вздрогнул. Смотрю — она на коленях у моста, глаза круглые, будто щас заплачет. Стоит, не знает, чё делать. А куклу течением уносит, не быстро, но если щас не поймать — пиши пропало.

Она стоит как вкопанная, а я уже мчусь. Не думал нифига, просто погнал вдоль берега. Камни скользкие, грязь, ветки — пох. Главное — успеть.

Кукла застряла в ветках у берега. Я уже почти подбежал — и тут…

Появляются они.

Трое. Старше меня. Рожи хитрые. Один — в куртке почти как у тех, что в центре шатаются, богачи недоделанные.

Один хватает куклу, держит, типа игрушка ему интересная. Я подбегаю, ору:

— Э, отдай, бл*ть! Это не твоя!

Тот ухмыляется:

— Чё, свою игрушку уронил, малой?

— Не моя, — говорю, — просто дай сюда.

— Ага, щас! — ржёт второй. — Может, на коленях попросишь?

Я уже закипаю. Подхожу, вытягиваю руку — и тут один из них толкает меня в плечо.

— Да ты офигел? — ору и сразу в морду тому, кто куклу держал. Раз — и по зубам!

Кукла падает, я хватаю её и пытаюсь убежать… Но не успел.

Меня валят. Один в бок, другой ногой в спину. Пинают, как мешок. Я куклу не отпускаю, хоть убей. Прижимаю к груди, грязную, мокрую, а сам в грязь лицом.

— Придурок, — плюёт один на меня. — Ради тряпки.

Они уходят. Я лежу, весь в болоте, живот болит, губа разбита. Но кукла — у меня.

Смотрю на неё — ей хуже, чем мне. Одна пуговица оторвана, рукав разорван.

Но я знаю — она её. И этого достаточно.

Позже я подкрадываюсь, пока девчонка где-то с кем-то болтает, и кладу куклу у двери их сарая. А сам — в тень, чтобы не видно было. Пусть думает, что сама нашла. Или ветер принёс. Какая разница?

Главное — улыбнётся.

Прошёл месяц. Я, блядь, даже не заметил, как. Только каждый вечер, сука, сам себя спрашивал: «Ну и зачем ты полез в ту сраную реку?» Ответа, конечно, не было. И да, я её больше не видел. Ни на рынке, ни на грязных дворах, ни у реки. Как сквозь землю провалилась. А внутри… чё-то осталось. Словно кто-то вырвал кусок, а дырку заклеить забыл.

А потом — хоп — вечер, вроде обычный, сижу на краю свалки, вонь привычная, небо красное, ветер в харю. И тут — смех.

Настоящий, детский, чистый. Я не поверил. Медленно, как дурак, голову поворачиваю — и вот она. Стоит на берегу. Волосы те же. Голос тот же. И смех…

Но не одна. Рядом пацан какой-то — шустренький, с рожей довольной.

— Лови, Ксавьер! — кричит она.

У меня внутри будто что-то защемило. Ксавьер, значит. Ну, привет, братишка. Я, конечно, не ревную. Просто интересно: ты кто, нахуй, вообще? Где ты был, когда она плакала за тем ёбаным куклом? А?

Я встал. Хотел просто пройти. Просто мимо. Но вдруг — она на меня смотрит. В глаза.

И… ни хрена. Ни “спасибо”, ни “привет”, даже не моргнула. Не узнала. Как будто я — никто. Пыль. Тень.

Я знал, что надо развернуться и уйти, но тут этот тип — Ксавьер, бл*дь — выдает:

— Эй, брат, не поздороваешься?

Я остановился. Повернулся. Глаза его спокойные, рот улыбается. Привет, мол.

— Привет, — бросил я. И всё. Не хватило сил даже харкнуть.

Пошёл дальше.

А потом… слышу:

— Кто это был?

— Не знаю. Лицо вроде знакомое.

Знакомое, сука. Как будто мы вместе воду хлебали и куклу спасали.

Я шёл дальше. В груди горело. Плевать мне на Ксавьера. Но, чёрт побери… я хотел, чтобы она помнила. Хоть чуть-чуть. Хоть мой голос. Хоть мои глаза. Хоть как я тогда стоял с этой чёртовой тряпкой и не отпускал.

А теперь я просто прохожий. Свалочный пацан. Для неё.

И для него.

Прошла неделя. Всё вроде бы затихло. Кэлвин ни слухом, ни духом. Только Грэг пару раз махал башкой издалека — типа, не забывай, пацан, ты теперь “наш”.

И вот, утром, когда небо опять насралось серым, я сидел у стены, тянул кусок черствого хлеба, как вдруг этот утырок Грэг сам ко мне подошёл. Без пафоса. Просто встал, плюнул под ноги:

— Погнали, дело есть.

Я молчал, но пошёл. Не потому что хотел. Потому что, сука, знал — не пойдёшь, придут сами. И уже не с базаром, а с кулаками.

Он повёл меня к южной части Ямы. Там они обосновались. Как стая. Штаб свой сделали в старом полузаброшенном доме. Хата раньше какому-то шизику принадлежала, говорят, теперь — “база”.

У входа воняли тряпки, где-то валялся дохлый кот. Атмосфера, блядь, как надо.

— Видишь того? — Грэг кивнул на пацана у стены. Щуплый, с рваной курткой, но с глазами — как у зверя. — Это Эш. Новый. Подобрали неделю назад. С братом шлялся по мусорке, жрали тухлятину. Мы приютили, теперь платят нам. Как все.

Я посмотрел на Эша. Он молча глянул в ответ. Взгляд — без страха. Без надежды. Просто… пустой.

— Теперь твоя очередь, — сказал Грэг. — Хата есть одна. Старый калека там живёт. Копит что-то. Ты с Эшем заходишь, тащите всё, что блестит. Насрать что. Нам барыга нужен, понял?

Я промолчал. Внутри всё кипело. Хотелось всечь, блядь, по челюсти. Но… этот грёбаный город. Найдут. Не Кэлвин — так один из его шавок. Найдут и закопают, и никто даже не вспомнит.

— У тебя неделя. Или ты с нами, или под нами, понял?

Кивнул.

Чёрт, кивнул.

Потом… с Эшем пошли. Он оказался не таким уж молчуном. С улиц, как и я. Только моложе. Может, на год. Живёт на инстинктах, дерётся быстро. Местные называют его “Бродяга”. Без фамилии. Без прошлого.

— Если зафакапим, — сказал он, — мне пофиг. Я уже жил на дне. Ниже не упаду.

Вернулись ближе к вечеру. Всё прошло без шума. Старика дома не было. Затащили, что нашли — медные хрени, флягу с чем-то вонючим, и пачку монет под полкой. Грэг остался доволен.

— Молодцы. Но не расслабляйтесь. Один зафакап — и вы трупы.

Сказал — как пнул.

И ушёл.

Я же…

Я вернулся в свой угол. Сел. Смотрю.

Вон там — дети. Эмили с пацанами. Что-то мастерят из дерева, ржут.

Я смотрел на Эмили. Как волосы поправляет. Как улыбается пацанам. Такая простая, блядь. И всё равно — как солнце среди этой вони.

Сказать ей?

Как, нахер?

“Привет, я Томас, ща под Кэлвином, ворую, но ты мне нравишься”?

Пф.

Смотрел.

Молчал.

Как лох последний.

Но всё равно встал, когда они пошли. И пошёл за ними. Тихо. За Эмили.

До самого дома. Из тени.

Просто чтобы знать, что дошла.

Чтобы видеть её в последний раз, если завтра не вернусь.

Мир гнилой.

Солнце сдохло за тучами ещё днём, и небо так и не вспомнило про свет.

В воздухе — сырость, гарь, будто сам город курит гнилью.

Все сидят по углам. Ждут ночи. Или конца.

А я стоял. Молча. Один. И думал, зачем вообще это всё.

Он шёл один. Медленно, как будто никуда не спешил. Я стоял в переулке, спиной к стене. Просто ждал.

Ждал, когда он, блядь, отстанет от всех.

Этот ублюдок из “их”. Из тех, у кого одежда не рваная, руки чистые и глаза слишком наивные. Ксавьер. Пару раз видел, как он рядом с Эмили ходил. Смеялись, что-то шептали. Не как друзья.

Когда он оказался рядом, я шагнул вперёд.

Он дёрнулся.

— Ты, блядь, не перепутал? — сказал я тихо. — Эмили — это не для таких, как ты.

Он ничего не ответил. Только посмотрел на меня, будто не понял, о чём я.

Хватило одного удара. В живот. Он согнулся, схватился за стену, задыхаясь.

Я наклонился к нему:

— Забудь её. Вообще. Даже рядом не стой. Ты не отсюда, понял?

Он ничего не сказал. Пошёл прочь, пошатываясь.

Через пару минут из переулка вышла Эмили. Они пересеклись. Она остановилась, что-то спросила у него. Он только головой покачал и ушёл дальше.

Она осталась стоять, смотрела ему вслед. Не на меня. Даже не заметила.

Я остался один.

Позже, уже вечером, шёл по пустым улицам. Дождь начинался. Мелкий, холодный.

Сел где-то у старого забора. Ни крика, ни смеха — просто дождь по лицу.

Почему у них всё есть?

Почему им легко?

Почему мы всю жизнь как мусор под ногами, а они будто особенные?

Я посмотрел на ладони. Грязные. Ссадины.

У него таких нет.

И вдруг понял — мне вообще нечего дать. Ни имени, ни щита, ни хуйни этой с гербом.

Я — просто улица.

И она не про таких, как я.

Слёзы сами вышли. Даже не из-за неё. А из-за того, что всё это — бесполезно.

Хоть бейся, хоть кради, хоть что — ты всё равно никто.