Глава 5 — Мысли на крыше

Утро начиналось не с солнца, а со свиста.

Резкий, пронзительный, будто в ухо вонзают стрелу. Этот звук не будил — он разрывал сон на части, вытаскивал из небытия, как крюк за шиворот.

— Подъём, отбросы!

Я открыл глаза. Потолок всё такой же серый, всё та же балка над головой, с трещиной, похожей на глаз. Я уже перестал считать, сколько раз просыпался под этой трещиной. Иногда казалось, что она следит за мной. Иногда, что это я сам смотрю на себя сверху, из другой жизни, где был свободен.

Сколько я здесь?

По ощущениям целая вечность.

А на самом деле всего пару недель.

Мы спали в общем зале. Каменный пол, грубые нары, сырость и десятки тел вдоль стен. Кто-то ворочался, кто-то стонал, кто-то уже не просыпался. У всех лица были пустые, как выбеленные черепа.

Я сел, вытер рот ладонью, потянулся. Спина хрустнула предательски громко.

— Доброе утро, солнечный, — услышал я сбоку.

Калей. Блондинистый ублюдок с вечной ухмылкой, с глазами, в которых не было ни сна, ни покоя. Я так и не понял, когда он спит. Кажется, он просто выключается на минуту, а потом опять включается, как факел в бурю.

— Пошёл ты, — буркнул я, и тут же получил локтем в плечо.

— Ты бы хоть раз доброе слово сказал, а? — фыркнул Калей. — А то прям вот это твоё утро в аду.

— Когда утро начинается с воплей надсмотрщика, даже святая не улыбнётся, — ответил я.

Рядом поднялась Ина. Волосы спутаны, под глазами тени, но улыбка осталась прежней: неуместной, упрямой, неубиваемой — как и она сама.

— Сколько можно шуметь? — зевнула она, пытаясь привести в порядок рыжие волосы.

— Не мы, а он, — тут же ткнул я в Калея.

— Так и знал, что на меня всё спишете, — Калей закатил глаза, изображая обиду. — Я тут вообще невиновен. Честное слово.

— Если ты невиновен, значит, уже что-то натворил, — пробормотала Ина, натягивая на себя грязную рубаху.

— Точно, — подтвердил я. — Только так и бывает.

Малик, как обычно, молчал, но приподнял одну бровь, глядя на нас с таким видом, будто мы мешаем ему жить.

— А ты чего такой угрюмый? — спросил Калей. — Опять приснилось, что тебя съели заживо?

Малик пожал плечами, не отвечая.

— Мне снится только то, что уже было, — коротко сказал он и тут же отвернулся, словно пожалел о сказанном.

Ина на секунду замолчала, а потом вдруг сказала:

— А мне приснилось, что я ела пирог с клубникой. Но только я его разрезала — а там змея.

— Символично, — хмыкнул Калей. — Это точно про наш завтрак.

— Ладно, хватит ныть, — подытожил я. — Пошли жрать эту кашу, пока её не растащили крысы.

_____

После завтрака — если эту густую кашу серого цвета вообще можно было так назвать — началась тренировка.

Сначала бег. Восемь кругов вокруг школы. Земля под ногами разбитая, скользкая, а грязь въедалась под ногти. Пот, кровь, дыхание сбивалось, но ты бежал, потому что остановиться было нельзя. Крик не отменит круг.

Калей обогнал меня на втором круге, повернулся и заорал:

— Ну что, герой, поднажми! Ты ж не хочешь, чтобы тебя девчонка перегнала?

Я фыркнул, почти захлебнувшись воздухом:

— Если перегонит, пусть тогда и дерётся за меня на спарринге!

Потом пришло время спаррингов.

Мне попался тощий парнишка с лицом, будто его выжали сквозь сито. Он бил быстро, но без злобы. А это даже хуже, чем злость.

Те, кто бьют с яростью, предсказуемы. У них эмоции, у них ошибки.

А этот бил, потому что так надо, потому что велено, и в этом не было ни души, ни жизни. Просто движение, просто обязанность.

Когда мы закончили, я не чувствовал победы, а только усталость.

Оружие в стойку. Шеренга снова собрана. Мы стояли, пыхтя, как пустые мешки. Кто-то еле держался на ногах, я тоже — но пока ещё стоял.

— Следующее задание, — бросил инструктор. — Чистка бойни. Потом обед.

Чистка бойни.

Звучит почти поэтично, подумал я. Особенно если вспомнить, кто тут кого чистит.

________

Запах крови — старой, прогорклой, гнилой — въедался в кожу, в волосы, в язык. Скребки, ножи, вёдра с остатками мяса, которые мы сбрасывали в яму, кишащую крысами. Порой эти крысы смотрели на нас так, будто им нас даже жаль.

Ина замотала лицо тряпкой.

— Если я когда-нибудь выберусь отсюда, — пробормотала она сквозь повязку, — открою парфюмерную лавку. Самые модные запахи: гниль, плесень, страх.

— Назови её «Нюхни и умри», — подкинул Калей, смахивая жир со штанов.

— Или «Труп номер пять», — добавил я.

Мы засмеялись.

Смех был неправильный — рваный, усталый, как будто его выдавливали изнутри. Но он был.

Одна из новеньких девочек не выдержала: её вырвало, она бросилась к выходу, спотыкаясь. Надсмотрщик рявкнул, но не ударил, только смотрел, как она уходит. Наверное, ждал, пока она вернётся или пока не станет никому мешать.

Кто-то работал молча, кто-то — как мы, шутил. Потому что тишина воняет сильнее любой крови.

__________

После обеда я сбежал.

Не в том смысле, чтобы через стену или за ворота — я бы не сбежал, даже если бы калитка осталась открытой. Это глупо: найдут, приведут обратно, и потом пожалеешь, что остался жив.

Я сбежал мысленно.

А телом — на крышу.

Возле северной стены есть место, где кладка осыпалась. Там можно вскарабкаться, если знаешь, за что хвататься. Я знал. Уже не в первый раз.

На крыше была тишина. Камни тёплые, шероховатые. Где-то далеко шумел город, за ним река, а ещё дальше — холмы. Но мне не это было нужно.

Я смотрел в небо.

Ты всё ещё человек, если помнишь, как пахнет дождь по асфальту?

Я думал об этом.

Здесь дождь — просто грязь, стекающая с неба.

Но в памяти были другие дожди: запах кофе из автомата, гул транспорта, свет холодильника среди ночи, треск лифта, пластик смартфона, мягкость подушки, когда никто не орёт.

Я знал, что всё это исчезнет. Скоро даже воспоминания станут туманом.

Словами без запаха.

Но пока — нет.

Я шевельнул пальцами, стараясь поймать момент, почувствовать, что я живой. Хоть чуть-чуть. Хоть здесь.

— Ты тут?

Я вздрогнул — не услышал, как подошёл Малик. Он стоял рядом, будто вырос из тени.

— Я думал, ты не любишь высоту, — сказал он, присаживаясь рядом.

— Мне тут дышится, — признался я. — Там, внизу, всё будто давит.

— Внизу все живые мертвецы, — Малик пожал плечами. — А здесь хотя бы видно небо. Хотя бы кажется, что можно выбраться.

— Ты правда думаешь, что выбраться возможно? — спросил я тихо.

Он задумался, ответил не сразу.

— Думаю, что если есть те, кто хочет — всегда будут и те, кто сможет.

— Это ты о себе?

— Нет, — впервые за день Малик чуть улыбнулся, — я вообще не люблю героизм. Просто ненавижу, когда кто-то ломается рядом. Запах страха хуже крови.

— Спасибо, что напомнил, — я усмехнулся. — Значит, буду жить назло тебе.

Он кивнул.

— Ты не один, — тихо сказал Малик. — Просто помни.

Он ушёл, растворился в полумраке лестницы.

И снова осталась только крыша.

С небом.

С пылью.

С мыслями.

И со мной.