Глава 2 — Школа

Шаг. Ещё один. Камни под ногами острые, как кости зверя. Холодные. Жёсткие. Будто нарочно — как насмешка, как предупреждение: здесь не будет мягко.

Меня резко толкнули в спину, без замаха, как пинали дохлую собаку на обочине. Я споткнулся, но устоял, сжал кулаки и промолчал.

— Быстрее, — рявкнул надсмотрщик, без эмоций. Голос, как у человека, которому давно плевать. На нас. На себя. Да и вообще на всё. Он даже не злой — просто опустевший. Механизм.

Я посмотрел на него, но не ответил. Здесь, кажется, слова, это самое бесполезное оружие. Кто говорит, тот надеется, что его кто-то услышит. А здесь никто не слушает.

За воротами я ещё надеялся. Может, это просто временно? Может, нас не бить будут, а продадут кому-то доброму, как в старых сказках? Может, есть шанс?

Шанс кончился, когда я увидел внутренний двор.

Это была не тюрьма.

Это была школа.

Школа гладиаторов.

На плацу нас выстроили, как голодных собак, перед которыми вот-вот бросят кость. Солнце било в лицо с такой яростью, будто и оно презирало нас за само существование. Воздух дрожал, под ногами кружилась пыль, а пот уже смешивался с потом других безымянных.

Перед нами стоял инструктор. Или, может быть, надзиратель. Или зверь, заточённый в человеческое тело — сложно было понять, где заканчивается человек и начинается что-то другое.

— Добро пожаловать в ад, — сказал он, и слова его прозвучали почти устало. — Вы будете драться. Кто выживет, тот получит шанс. Кто проиграет, тот станет кормом. Или удобрением. Вариантов не так много.

Он медленно шёл вдоль шеренги, разглядывая каждого из нас, как скотину на бойне. Его глаза были тяжёлыми, цепкими, будто он мог заранее узнать, кто сломается первым. Я стоял, не шевелясь, смотрел перед собой, но чувствовал этот взгляд, как холодную иглу между лопаток.

Он миновал меня и вдруг за спиной раздался неожиданный, почти весёлый голос:

— Новенький, что ли?

Я повернулся.

Парень — светловолосый, чуть старше меня, дерзкая улыбка, но в глазах что-то большее, чем просто игра.

— Я Калей, — сказал он легко, будто приветствовал нового соседа, а не узника. — Тут всё дерьмо, не спорю. Но мы стараемся не стать такими же.

Он кивнул в сторону рыжей девочки, стоявшей чуть поодаль, потом в угол, где кто-то мрачно жался к стене.

— Нас было трое. Теперь, может, четверо, — продолжил Калей. — Если не сдохнешь, конечно.

Я ничего не ответил, только смотрел на него, пытаясь понять: это подстава или глупая попытка поддержать разговор там, где уже давно не говорят.

Он, похоже, понял моё молчание и пожал плечами, не обидевшись:

— Сам решишь, — бросил он просто и отошёл.

__________

Часа через два нас согнали в барак — длинное, сырое помещение, где стены, казалось, впитали в себя всю боль, грязь и пот прошлых лет. Воздух был густым, как старый суп: плесень, вонь, кровь, дешёвое мыло, крики, запёкшиеся на досках нары. Свет падал косо, едва дотягиваясь до самых дальних углов.

Я выбрал место в углу, сел, привалился к холодной стене. Казалось, она стонала под спинами таких же, как я, и принимала ещё одного без всякого интереса. Закрыл глаза. Шум в ушах, пересохшее горло, всё тело ломило от жары и ударов.

Шаги. Тихие, но решительные — без угрозы, но с упрямой уверенностью, которой мог позавидовать любой взрослый.

Открыл глаза.

Передо мной стояла девочка лет тринадцати, спутанные рыжие волосы, на щеке неровный след старого ожога. Взгляд упрямый, цепкий, будто она уже что-то решила и отступать не собиралась.

— Я Ина, — представилась она.

Я кивнул, чувствуя, как горло почти слиплось от жажды. Ответить сразу не получилось.

— Если кто-то тронет, то просто бей, — сказала она, присаживаясь напротив. — Не думай, кто и почему. Здесь сначала бьют, потом спрашивают.

— Кайр, — выдавил я коротко.

Она хмыкнула, чуть склонила голову набок.

— Имя странное. Но подходит. Ты сам странный.

Она осталась рядом, не отворачивалась, не пыталась сбежать в тишину. Просто сидела без лишних слов, без фальши.

_________

Спустя несколько минут к нам присоединился ещё один. Смуглый, с короткими чёрными волосами, глаза как узкие щели, в них блестела внимательность и нечто хищное.

— Малик, — коротко бросил он, окидывая всех оценивающим взглядом. — Я много не болтаю. Но вижу и замечаю всё.

Он не проявлял агрессии, но в его манере что-то настораживало, как у зверя, который привык выживать один.

Я кивнул, он кивнул в ответ. Это было наше «да» — не дружба, но признание: мы теперь в одной упряжке.

_________

Утро оказалось хуже ночи. Нас выгнали на плац, в полумраке едва рассвета. Холод бил по щекам, словно обиженный бог. В руки сунули деревянные палки — грубые, потрескавшиеся, больше похожие на дубины, чем на оружие.

— Это не оружие, — хрипло произнёс инструктор, глядя на нас, будто на очередную партию неудачников. — Это вы. Такие же кривые, тупые и ненужные.

В его лице читалась только усталость — от нас, от работы, от самого себя. Словно он ненавидел не нас, а то, что ему приходится быть здесь.

— Бейте друг друга, — скомандовал он, лениво размахивая рукой. — Без правил. Кто не может — вон туда.

— Куда туда? — выкрикнул кто-то из шеренги.

— В яму, — коротко бросил инструктор. — Там быстро перестанете быть проблемой.

Он отвернулся, и началось.

Первый удар пришёлся мне в плечо. Я не успел даже увидеть, кто это был — только почувствовал резкую боль, потом второй удар в живот. Воздух исчез, лёгкие горели, перед глазами поплыли пятна. Я согнулся, едва не рухнул на колени, но всё же удержался, поднялся.

Мозг твердил: «Беги! Сейчас, пока не поздно!»

Тело же только шептало: «Поздно».

Дальше всё превратилось в хаос. Я бил, падал, вставал, снова бил. Каждый раз, когда поднимался, в глазах мелькало больше злости, чем страха. Калей скакал где-то сбоку, смеялся и подбадривал:

— Вот это да, парень! Ещё раз, бей, не думай!

Ина не церемонилась: она вцепилась кому-то в плечо зубами, потом со всей силы ударила палкой по лицу. Малик почти не участвовал в суматохе, просто уходил от ударов, будто заранее знал, откуда они прилетят.

Мы были разные — злились, боялись, выживали. Но никто не упал окончательно. Никто не сдался.

________

После тренировки я почти не чувствовал тела — только боль, жжение, слабость в коленях. Голова гудела, дыхание сбивалось, в груди кололо. Но я молчал, даже внутри себя не позволял жаловаться: жалость — роскошь, которая здесь никому не нужна.

Ина присела рядом, не спрашивая разрешения.

— Больно? — спросила негромко.

— Лучше, чем мёртвым быть, — выдохнул я.

Она кивнула, задумалась.

— Ты бился хорошо. Но ты слишком злишься.

— Это плохо? — удивился я.

— Здесь злость быстро сгорает, — сказала Ина спокойно. — Потом остаётся только пепел.

— Странные вы, — пробормотал я. — Зачем возитесь со мной?

Она пожала плечами.

— Потому что ты тоже странный. Тут таких мало.

Калей, который валялся на соседних нарах, улыбнулся:

— Потому что у тебя хватило сил подняться после первого дня, — сказал он, — а это уже больше, чем у половины.

Малик ничего не добавил. Только кивнул, коротко и чётко.

__________

Я лёг на нары, глядя в потолок. На трещину, которую не замечал днём. Она шла по камню, как старый шрам — глубокий, застарелый, но не зарастающий.

Этот сир не шептал мне тайн. Он бил. Молчал. Толкал.

И всё же… если уж я здесь, значит, у меня есть цель. Я не знал её — ещё нет. Но где-то впереди, за болью, за пылью и пеплом, она ждёт меня.

Утро будет хуже, чем сегодня. Но я его встречу.

Потому что если однажды ты уже умер — ты слишком хорошо знаешь цену каждому новому дню. Даже если этот день начинается в аду.