Глава 4 — Вопросы без ответов

Я медленно тонул в каком-то чёрном мареве, и самое странное заключалось в том, что до сих пор не мог понять, что именно меня поглощает. Это не было похоже ни на воду, ни на грязь, ни на что-либо, с чем мне доводилось сталкиваться раньше. Субстанция казалась одновременно жидкой и вязкой, словно живая тьма, обладающая собственной волей. Она неспешно поднималась всё выше, сантиметр за сантиметром отвоёвывая моё тело, и я ничего не мог с этим сделать. Ноги уже полностью исчезли в этой массе, растворившись где-то в её бесконечной глубине, а руки ощущали лишь пронизывающий холод, который медленно расползался по коже. Впрочем, спустя некоторое время мне начало казаться, что холод исходит вовсе не от этой странной жидкости. Будто это моё собственное тело постепенно теряло тепло, превращаясь в нечто такое же безжизненное и ледяное, как окружающее пространство. Ниже пояса чувствительность давно исчезла, уступив место тупому давлению и ощущению вязкой влажности, которая настойчиво обволакивала меня со всех сторон, затягивая всё глубже в свои объятия.

Вокруг простиралась абсолютная темнота. Не просто отсутствие света, а нечто гораздо более густое и тяжёлое, словно сама реальность здесь была соткана из чёрного тумана. Я пытался всматриваться в окружающее пространство, надеясь уловить хоть какие-то очертания, заметить стены, потолок или хотя бы собственную тень, но взгляд неизменно упирался в пустоту. Казалось, что мир вокруг перестал существовать, оставив меня наедине с этим бесконечным мраком. Не было ни звуков, ни движения воздуха, ни малейших признаков жизни. Только я и это чёрное море, раскинувшееся во все стороны без конца и края. Иногда мне чудилось, будто вдалеке мелькают смазанные силуэты или слабые отблески чего-то неизвестного, но стоило сосредоточиться на них, как они тут же исчезали, растворяясь в темноте, словно их никогда и не было.

Воздух был тяжёлым и затхлым. Каждый вдох приносил запах сырости, напоминающий старые подвалы или заброшенные бетонные помещения, которые десятилетиями не видели солнечного света. Этот запах въедался в сознание, заставляя невольно представлять покрытые плесенью стены, ржавые трубы и стоячую воду, скрывающуюся где-то в глубине коридоров. Однако за этой сыростью скрывалось что-то ещё. Едва уловимая примесь, от которой по коже пробегали неприятные мурашки. Она напоминала запах крови, но не свежей, а застоявшейся, смешанной с чем-то незнакомым и чуждым человеческому восприятию. Этот аромат невозможно было описать словами, словно мой разум просто не обладал необходимыми образами для его понимания. Чем дольше я находился здесь, тем сильнее мне казалось, что этот запах исходит не от окружающего пространства, а от самой тьмы, которая медленно переваривала всё, к чему прикасалась.

Но самым пугающим было вовсе не это. Не темнота, не странная субстанция и даже не осознание того, что я, вероятно, умираю. Больше всего меня тревожило собственное спокойствие. Любой нормальный человек на моём месте уже давно бился бы в панике, отчаянно пытаясь вырваться из ловушки, кричал бы, звал на помощь или хотя бы безуспешно искал выход. Я понимал это совершенно отчётливо. Понимал, что должен испытывать ужас, что сердце должно колотиться в груди как сумасшедшее, а мысли — метаться в поисках спасения. Однако ничего подобного не происходило. Внутри царила странная, неестественная тишина. Я наблюдал за происходящим так же отстранённо, как человек наблюдает за дождём за окном, не испытывая ни тревоги, ни желания что-либо изменить. Даже осознание того, что через несколько минут эта чёрная масса окончательно поглотит меня и я исчезну без следа, не вызывало должной реакции. Где-то глубоко внутри ещё теплился слабый огонёк страха, едва заметный и почти задушенный этим необъяснимым равнодушием, но он был настолько слаб, что терялся на фоне странного умиротворения. Словно кто-то насильно подавил все мои эмоции, влил в кровь мощное успокоительное и оставил меня спокойно ждать собственного конца, наблюдая за тем, как тьма медленно смыкается надо мной.

Я резко открыл глаза и тут же зажмурился, когда в них ударил ослепительно яркий свет. Он показался настолько резким после бесконечной темноты, что на несколько секунд я потерял способность хоть что-то различать. Перед глазами заплясали разноцветные пятна, а в висках неприятно закололо. Я лежал неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь и что вообще произошло. Сознание медленно возвращалось, словно всплывая с огромной глубины через толщу ледяной воды. Мысли ворочались тяжело и неохотно, цепляясь друг за друга и распадаясь раньше, чем успевали сложиться во что-то осмысленное. Первым, что я заметил после пробуждения, стало странное отсутствие собственного тела. Не в буквальном смысле — я понимал, что оно никуда не исчезло, — но ощущения были такими, словно между моим сознанием и плотью внезапно возникла невидимая преграда. Я не чувствовал привычной тяжести рук, не ощущал прикосновения одежды к коже или опоры под спиной. Всё казалось чужим, далёким и каким-то ненастоящим. На мгновение мне даже пришла в голову мысль, что кто-то вколол мне огромную дозу анестезии, полностью отключив способность воспринимать собственное тело.

Постепенно глаза начали привыкать к свету. Размытые силуэты приобрели очертания, белое пятно над головой превратилось в знакомый потолок, а хаотичные тени вокруг сложились в привычные предметы мебели. Несколько секунд я просто смотрел перед собой, пытаясь осознать увиденное. Это была моя комната. После того, что я только что пережил, после этой бесконечной тьмы и вязкого чёрного марева, я был уверен, что очнусь где-нибудь в больничной палате, окружённый капельницами и медицинскими приборами. Возможно, даже подключённый к аппаратам жизнеобеспечения. Но вместо этого я оказался дома, в собственной кровати.

Я осторожно попытался пошевелить пальцами. После нескольких секунд напряжения они едва заметно дрогнули, словно принадлежали не мне, а кому-то другому. Это движение потребовало неожиданно много усилий. Я повторил попытку, затем ещё одну, но результат оставался тем же. Сигналы, которые посылал мозг, будто терялись где-то по пути, доходя до конечностей лишь жалкими отголосками. В груди постепенно зарождалось неприятное беспокойство. Я попробовал согнуть руку, поднять голову или хотя бы изменить положение тела, однако каждый раз сталкивался с одной и той же проблемой. Моё тело не реагировало так, как должно было. Оно двигалось медленно, неохотно, словно сопротивляясь каждому приказу. Через некоторое время я прекратил бесполезные попытки и просто уставился в потолок, пытаясь справиться с нарастающим ощущением тревоги.

Дело было даже не в слабости. Люди после болезни или тяжёлой травмы тоже бывают слабыми, но это ощущалось совершенно иначе. Мне казалось, что проблема находится гораздо глубже. Будто связь между мной и моим телом оказалась нарушена. Словно я больше не являлся его полноправным хозяином. Эта мысль появилась внезапно и заставила по спине пробежать холодок. Я не мог объяснить её логически, но чем дольше прислушивался к себе, тем сильнее убеждался в её правдивости. Внутри меня словно присутствовало что-то ещё. Нечто незримое, спрятанное где-то в самых тёмных уголках сознания. Я не видел его, не слышал и не мог почувствовать напрямую, но отчётливо ощущал чужое присутствие. Оно скрывалось глубоко внутри, терпеливо наблюдая из темноты и ожидая своего момента. И от осознания этого факта мне впервые за всё время стало по-настоящему страшно.

— Ты уже проснулся.

Мужской голос прозвучал где-то в дальнем конце комнаты, нарушив вязкую тишину, которая окружала меня с момента пробуждения. Он был спокойным, слегка хрипловатым и удивительно знакомым. Мне даже не пришлось задумываться, чтобы понять, кому он принадлежит. Подсознание узнало его раньше, чем разум успел обработать услышанное. Дядя. Конечно, это был дядя. Вряд ли кто-то ещё мог сейчас находиться здесь.

Воспоминания нахлынули неожиданно резко, словно кто-то сорвал плотину, удерживавшую их в глубине сознания. Перед глазами всплыли события прошлой ночи. Напряжённый разговор за закрытой дверью, серьёзные лица, на которых не осталось ни намёка на привычную уверенность, тяжёлые слова о грядущей опасности, от которых по спине пробегал холодок. Затем те вещи, которые я узнал и которые до сих пор с трудом укладывались в голове. А после — укол. Я отчётливо вспомнил шприц в руке дяди и вещество, которое он ввёл мне в кровь. Именно после этого всё начало расплываться, терять чёткость и проваливаться в бесконечную темноту.

Я попытался что-нибудь сказать, хотя бы задать вопрос, который первым пришёл в голову, но едва губы приоткрылись, как стало ясно, что это не так просто. Слова будто существовали отдельно от меня. Я прекрасно понимал, что хочу произнести, ощущал их форму и смысл, но стоило попытаться вытолкнуть их наружу, как язык отказывался подчиняться. Звуки путались, застревали где-то в горле и рассыпались прежде, чем складывались в полноценную речь. Это было похоже на попытку говорить во сне, когда ты отчаянно стараешься что-то сказать, но не можешь выдавить из себя ни единого понятного слова.

— Всё в порядке, так и должно быть, — спокойно произнёс дядя.

Я услышал его шаги. Медленные, уверенные, они постепенно приближались к кровати. Затем раздался тихий звон стекла, коснувшегося твёрдой поверхности. Судя по звуку, он взял стакан с водой, стоявший где-то на столе или тумбочке.

— Ты пролежал три дня, — сказал он, подходя совсем близко. Его руки осторожно коснулись моей головы, приподнимая её над подушкой. Затем под шею легла ещё одна подушка, и мир перед глазами слегка изменил угол. — Удивительно. Даже меньше, чем я ожидал. Меньше, чем понадобилось мне самому.

Три дня.

Осознание этой цифры пришло не сразу. Казалось, будто с момента укола прошло всего несколько часов. Максимум одна ночь. Но никак не трое суток. Пока я пытался переварить услышанное, тело постепенно возвращало себе способность двигаться. Сначала едва заметно дрогнули мышцы шеи, затем получилось немного повернуть голову. Это простое действие потребовало неожиданно много усилий, словно я заново учился управлять собственным телом.

Повернувшись, я наконец увидел Адрена. Он стоял возле кровати и был занят чем-то, что на первый взгляд выглядело совершенно обыденно. Рядом находился стакан с водой. Дядя достал небольшой бумажный пакетик, разорвал его и высыпал содержимое внутрь. Белый порошок закружился в воде мутным облаком. Несколько секунд жидкость оставалась молочно-белой, после чего порошок полностью растворился, и вода вновь стала прозрачной, словно ничего в неё и не добавляли.

Заметив, что я внимательно наблюдаю за его действиями, Адрен усмехнулся уголком губ.

— Не волнуйся, это всего лишь обезболивающее, — пояснил он, слегка пожав плечами. — Без него тебе будет очень тяжело. Настолько тяжело, что ты вряд ли сможешь нормально ходить.

Его слова заставили меня нахмуриться. Внутри появилось неприятное предчувствие.

Я попытался спросить, что именно он имеет в виду. На этот раз речь далась немного легче, хотя голос всё равно больше напоминал скрип старой двери.

— О... чём... ты?.. — Каждое слово приходилось буквально выталкивать из пересохшего горла.

— Скоро узнаешь, — ответил дядя.

Он взял стакан и направился ко мне.

Именно тогда мой взгляд случайно скользнул по его руке. Сначала мне показалось, что причиной всему тень или плохое освещение. Но уже через мгновение я понял, что ошибся. Кожа на его правой руке была чёрной.

Не смуглой, не покрытой ожогами и не испачканной чем-то тёмным. Она выглядела так, словно сама плоть изменила свой цвет. Чернота тянулась от плеча до самых пальцев, покрывая руку сплошным слоем и напоминая застывшую смолу или обугленный камень. На фоне обычной человеческой кожи это выглядело настолько неестественно, что по спине невольно пробежал холодок.

Несколько секунд я просто смотрел на неё, не в силах отвести взгляд.

— Твоя... рана... — наконец прошептал я.

Адрен проследил направление моего взгляда и посмотрел на собственную руку так, будто видел её впервые за день.

— А, ты об этом, — спокойно произнёс он. На его лице не появилось ни тревоги, ни раздражения. — Это пустяки.

Меня напугали даже не сами слова, а то, с какой лёгкостью и спокойствием они были произнесены. Будто речь шла не о чём-то действительно серьёзном, а о пустяке, который не заслуживает ни внимания, ни лишних размышлений. Впрочем, в этом весь Адрен. За всю свою жизнь я едва ли видел его по-настоящему растерянным или испуганным, если не считать его вчерашнего. Иногда мне даже казалось, что подобные эмоции ему попросту незнакомы. Он оставался одинаковым, как мне казалось до этого: спокойным, собранным и холодно рассудительным независимо от обстоятельств. Когда другие начинали нервничать, повышать голос или искать виноватых, дядя лишь молча наблюдал и делал то, что считал нужным. Но сейчас его невозмутимость выглядела не успокаивающей, а пугающей. Особенно после того, как я собственными глазами увидел его панику ночью и эту рану. Чернота, расползшаяся от плеча до самых пальцев, казалась чем-то настолько неправильным, что один лишь взгляд на неё вызывал внутренний дискомфорт. И всё же Адрен говорил о ней так, словно речь шла о небольшой царапине, которую достаточно заклеить пластырем. Это тревожило куда сильнее самой раны. Если человек способен сохранять такое хладнокровие, столкнувшись с подобным, значит либо он знает что-то, чего не знаю я, либо давно перестал воспринимать опасность так же, как обычные люди.

Я невольно вспомнил наш вчерашний разговор. Тогда дядя утверждал, что уже испытывал на себе вещество из шприца, прежде чем решился ввести его мне. По его словам, он использовал дубликат и наблюдал за результатами на собственном организме. Именно поэтому сейчас был настолько уверен в своих действиях. Но чем больше я размышлял над этим, тем меньше верил в столь простое объяснение. Мог ли обычный укол привести к тому, что рука человека почернеет до неузнаваемости? Мог ли он оставить после себя рану, больше напоминающую след от укуса неизвестного существа, чем последствия медицинского вмешательства? Ответ казался очевидным. Нет. Любой здравомыслящий человек сказал бы то же самое. Здесь было что-то ещё. Что-то, о чём Адрен предпочитал умалчивать. Возможно, именно там скрывалась настоящая причина его состояния, и именно поэтому он так неохотно рассказывал подробности. Однако я слишком хорошо его знал, чтобы тешить себя надеждами на откровенный разговор. Попытаться вытянуть из него правду напрямую означало бы потратить время впустую. В подобных ситуациях дядя становился похож на старую бетонную стену — такую же неподвижную, холодную и непробиваемую. В лучшем случае он ответит уклончиво, оставив после себя ещё больше вопросов, чем было изначально. В худшем — просто заявит, что это не имеет значения, и закроет тему.

Поэтому выбора у меня не оставалось. Всё, что я мог сделать сейчас, — ждать. Терпеливо собирать крупицы информации и надеяться, что однажды он сам решит рассказать всё до конца. Хотя почему-то мне казалось, что этот момент наступит лишь тогда, когда скрывать правду станет уже невозможно.

Комнату вновь заполнила тишина. Она не была неловкой или тяжёлой, но ощущалась странно плотной, словно воздух вокруг стал гуще.

Окна были зашторенны. Но из-за того, что шторы в моей комнате были тонкие, они пропускали солнечный свет внутрь комнаты. В воздухе летала заметная пыль, которая оседала на поверхностях мебели.

— Что чувствуешь? — неожиданно спросил Адрен, разорвав тишину.

Его голос прозвучал так внезапно, что я невольно вздрогнул. Вопрос вырвал меня из размышлений и заставил вновь обратить внимание на собственное состояние. Я прислушался к себе. К тяжести в теле. К странной пустоте внутри. К ощущениям, которые сложно было описать словами. И чем дольше я пытался их уловить, тем сильнее понимал одну простую вещь.

— Ничего, — хрипло выдавил я.

Это была чистая правда. Ни боли, ни слабости, ни привычной ломоты после долгого сна. Даже мышцы, которые должны были ныть после трёх дней неподвижности, словно исчезли. Моё тело ощущалось непривычно лёгким и одновременно чужим, будто я находился внутри него лишь временно. Это чувство нельзя было назвать приятным. Скорее наоборот. Оно вызывало глубоко внутри тихую тревогу, которая постепенно разрасталась с каждой минутой.

Адрен ничего не ответил. Он лишь задумчиво промычал себе под нос и слегка кивнул, словно услышал именно то, что ожидал услышать. Его лицо осталось спокойным, но в глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на удовлетворение человека, чей эксперимент развивается по намеченному сценарию.

— Так и должно быть. Не бойся, — наконец сказал он и легко похлопал меня по плечу.

Прикосновение оказалось неожиданно тёплым. Настолько обычным и человеческим, что на мгновение разрушило образ невозмутимого учёного, который я невольно успел нарисовать в своей голове. Несмотря на все странности последних дней, несмотря на шприцы и тайны, передо мной всё ещё был человек, который много лет заботился обо мне и которого я привык считать семьёй.

— Я не боюсь, — произнёс я, не отводя взгляда.

На несколько секунд между нами повисло молчание.

А затем Адрен заметно улыбнулся.

— Ты хорошо держишься, — сказал он. — Скоро сможешь встать на ноги.

Я смотрел в потолок, наблюдая за медленным движением солнечных бликов, которые проникали в комнату через тонко зашторенное окно и лениво скользили по белой поверхности. В воздухе витал слабый запах лекарств, смешанный с ароматом старого дерева и летней жары, пробиравшейся в дом даже сквозь закрытые окна. Всё вокруг выглядело удивительно мирным. Слишком мирным. Настолько, что это спокойствие начинало казаться фальшивым. И именно в этот момент вопрос, который всё это время крутился где-то на краю сознания, неожиданно сорвался с губ прежде, чем я успел его остановить.

— А имеет ли это значение?

Слова повисли в воздухе.

Я и сам удивился тому, что произнёс их вслух. До этого момента они существовали лишь в моих мыслях, блуждая среди сотен других тревожных размышлений. Я не собирался задавать этот вопрос. По крайней мере, не сейчас. Но почему-то именно он оказался сильнее остальных и вырвался наружу, словно давно ждал подходящего момента.

Адрен замер.

Я тоже.

На несколько секунд комнату заполнила тишина. Даже звуки улицы будто отступили, оставив нас наедине с этим вопросом. И пока дядя молчал, я неожиданно понял, что спрашивал не только его.

Я спрашивал самого себя.

Действительно ли всё это имеет смысл?

В памяти всплыли слова Адрена. Его рассказ о вирусе, который уже находится внутри каждого человека. О болезни, происхождение которой никто не может объяснить. О том, что человечество заражено задолго до того, как осознало сам факт заражения. И самое главное — о том, что пролёт Апофиса должен был стать спусковым крючком. Тем моментом, когда скрытая угроза наконец пробудится.

Но сейчас...

Сейчас вокруг царила тишина.

Не было криков за окном. Не было сирен, взрывов или паники. Мир не выглядел так, будто переживает конец света. И чем дольше я прислушивался к этой обманчивой тишине, тем настойчивее в голову закрадывалась мысль: а что, если Адрен ошибся? Что, если вирус так и не активировался? Что, если все его выводы оказались лишь страшной теорией, построенной на догадках и совпадениях?

Я мог получить ответ прямо сейчас. Для этого требовалось всего лишь повернуть голову и посмотреть в окно. Одно движение. Один взгляд. И всё станет ясно. Но почему-то я этого не делал.

Я смотрел перед собой и продолжал лежать неподвижно, словно прикованный к кровати не слабостью, а чем-то гораздо более тяжёлым.

Страхом.

Только сейчас я осознал это по-настоящему.

Я боялся.

Боялся не неизвестности.

Боялся правды.

Потому что пока я не видел её собственными глазами, оставалась возможность ошибаться. Оставалась надежда, что всё происходящее — недоразумение, ошибка, цепочка совпадений. Пока ответ не получен, можно цепляться за любые версии и убеждать себя, что всё ещё способно вернуться к нормальной жизни.

Но правда лишает выбора.

Она существует независимо от того, нравится она тебе или нет.

И где-то глубоко внутри я понимал, что если посмотрю в окно и увижу то, что ожидаю увидеть, прежним уже не стану.

Возможно, именно поэтому люди так часто предпочитают жить в неведении. Не потому что они глупы. А потому что некоторые истины слишком тяжелы для того, чтобы нести их каждый день. Уж лучше не знать, думал я. И почти сразу понял, насколько жалко звучит эта мысль. Потому что сколько бы я ни пытался прятаться, рано или поздно мне всё равно придётся узнать правду. От неё нельзя убежать. Можно лишь отсрочить встречу.

— Имеет ли значение, говоришь... — наконец произнёс Адрен. Его голос прозвучал непривычно задумчиво. Он отвёл взгляд куда-то в сторону окна, словно и сам размышлял над этим вопросом. На мгновение мне даже показалось, что он не знает ответа. Что впервые за всё время я сумел застать его врасплох. Но затем он посмотрел на меня. — Ты хочешь жить?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что я растерялся.

— Д-да... Что это вообще за вопрос? Кто не хочет жить?

— Если хочешь, значит уже определился.

Я нахмурился. Ответ казался бессмысленным. Или, скорее, я просто не понимал его смысла.

— Да как это понимать?

Адрен медленно опустился на стул рядом с кроватью. Сквозь окно на его лицо падал мягкий солнечный свет, отчего резкие черты на мгновение стали менее суровыми. Несколько секунд он молчал, будто подбирал нужные слова.

— Ты хочешь жить и готов бороться за это желание, — спокойно сказал он. — Даже сейчас, когда тебе страшно. Даже сейчас, когда ты не хочешь знать правду. Ты всё равно цепляешься за жизнь. А значит, уже сделал свой выбор.

Я хотел возразить. Сказать, что всё не так. Что я не чувствую никакой решимости. Что мне страшно. Что я понятия не имею, что делать дальше. Но слова застряли где-то внутри. Потому что в глубине души я понимал: он прав. Как бы сильно я ни боялся, я всё ещё хотел жить. Любой ценой.

— Н-но...

— Пока ты не готов смотреть правде в глаза, — мягко перебил меня Адрен. — И в этом нет ничего постыдного. Большинство людей никогда не бывают готовы. Поэтому дождись, пока восстановишься. А потом сам решишь, хочешь ли узнать ответы.

После этих слов он замолчал.

В комнате вновь воцарилась тишина, но теперь она ощущалась иначе. Не мёртвой и давящей, а задумчивой, словно сам дом прислушивался к нашему разговору.

Я невольно сглотнул.

Горло пересохло.

А где-то глубоко внутри, под страхом, тревогой и бесконечными вопросами, начало медленно зарождаться чувство, которое я пока не мог назвать. Возможно, это была надежда.

После нескольких секунд Адрен медленно поднялся со стула. Он подошёл к столику, на котором стоял стакан с водой, и взял его в руку. Теперь это была уже не просто вода. Несколько минут назад, как и сказал Адрен, он растворил в ней порошок из пакетика, назвав его обезболивающим. Прозрачная жидкость слегка колышется внутри стеклянных стенок стакана.

— Выпей это, — спокойно произнёс Адрен, протягивая мне стакан.

Я протянул дрожащую руку навстречу стакану. Даже такое простое движение далось с трудом. Пальцы слушались неохотно, мышцы отзывались неприятной слабостью, а кисть слегка подрагивала, будто после тяжёлой болезни. Стекло оказалось прохладным на ощупь. Настолько прохладным, что это ощущение показалось почти приятным. Осторожно поднеся стакан к губам, я невольно поднял взгляд на Адрена. Он стоял рядом и внимательно наблюдал за мной. Его лицо оставалось привычно спокойным, однако его брови слегка подрагивали, словно он больше не контролировал свои эмоции.

Я сделал первый глоток.

Вода показалась странной на вкус. Не горькой и не сладкой. Скорее какой-то пустой, словно из неё заранее убрали всё, что могло бы напоминать обычную воду. Прохладная жидкость скользнула по пересохшему горлу, принося короткое облегчение. Затем я сделал ещё один глоток, а потом ещё, пока стакан полностью не опустел. Всё это время Адрен не произнёс ни слова, продолжая молча наблюдать за мной. От этого взгляда мне становилось немного неуютно, хотя я и не мог объяснить почему.

— Скоро тебе должно стать лучше, — наконец сказал он.

Я услышал его голос, но прозвучал он как-то странно. Словно доносился не из комнаты, а откуда-то издалека. Будто между нами внезапно появилось огромное расстояние. Или толстый слой воды, сквозь который звуки доходили искажёнными и приглушёнными. Я попытался сосредоточиться на его словах, однако они быстро потеряли чёткость, превратившись в невнятный шум. В голове появилась странная тяжесть. Мысли начали замедляться, словно кто-то постепенно выкручивал невидимый регулятор, отвечающий за ясность сознания. Мир вокруг поплыл. Очертания комнаты стали менее резкими, солнечный свет, падавший через окно, начал расплываться в широкие размытые пятна, а лицо Адрена словно подёрнулось тонкой пеленой тумана.

С каждой секундой удерживать взгляд становилось всё труднее. Веки неожиданно налились тяжестью, будто к ним привязали свинцовые гири.

Странная сонливость накатывала всё сильнее, мягко и неумолимо затягивая меня в свои объятия.

Последнее, что я успел увидеть, — расплывчатый силуэт дяди, стоящего рядом с кроватью. Его фигура постепенно растворялась в сгущающейся темноте, а вместе с ней исчезали звуки, мысли и ощущения.

Я закрыл глаза.

***

Сознание возвращалось постепенно, словно кто-то медленно вытаскивал меня из густого тумана. Сначала появились звуки. Глухие, далёкие и совершенно неразборчивые. Они то приближались, то вновь растворялись где-то на границе восприятия, не позволяя понять, существуют на самом деле или рождаются исключительно в моей голове. Затем пришло ощущение собственного тела. На этот раз оно не казалось чужим или неподконтрольным. Наоборот. Я чувствовал каждую мышцу, каждое движение грудной клетки во время дыхания, прохладную ткань простыни под ладонью и лёгкое покалывание в затёкшей шее. Всё выглядело настолько нормальным, что именно это и настораживало.

Я открыл глаза и несколько секунд неподвижно смотрел в потолок. За окном уже начинало темнеть. Судя по тусклому оранжевому свету, который просачивался сквозь шторы, вечер давно вступил в свои права. Воздух в комнате успел нагреться за день и теперь казался неподвижным и тяжёлым. Где-то вдалеке монотонно стрекотали насекомые, а за окном шелестели листья деревьев. Мир выглядел удивительно спокойным.

Некоторое время я просто лежал, пытаясь понять, сколько проспал после того, как выпил воду, приготовленную Адреном. Час? Несколько часов? Целый день? После последних событий ощущение времени окончательно перестало иметь какой-либо смысл. Однако куда сильнее меня беспокоило другое. Дядя исчез. Его не было ни рядом с кроватью, ни в кресле у стены, где он сидел раньше. Более того, я не слышал ни единого звука, который говорил бы о его присутствии в доме.

Это показалось странным.

За всё время, что я жил с Адреном, он редко оставлял дела незавершёнными. Особенно если речь шла о чём-то настолько важном, как моё состояние после эксперимента, о котором он упорно не желал рассказывать подробности. Поэтому мысль о том, что он просто ушёл куда-то по своим делам, казалась не слишком убедительной.

Я медленно сел на кровати, ожидая знакомой слабости или головокружения.

Ничего.

Наоборот.

Тело ощущалось непривычно лёгким.

Я осторожно свесил ноги вниз и поставил ступни на пол. Деревянные доски приятно холодили кожу. Несколько секунд я сидел неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям, после чего медленно поднялся.

И снова ничего.

Ноги уверенно удержали вес тела. Не было дрожи. Не было боли. Не было даже той неуклюжести, которая обычно появляется после долгого лежания. Наоборот, внутри ощущалась странная энергия. Тихая и спокойная, но вполне отчётливая. Будто организм за время сна не ослаб, а наоборот успел восстановиться до состояния, которого я не испытывал уже много лет.

Люди не приходят в норму после трёх дней неподвижности настолько быстро.

Особенно после того, что произошло со мной.

Я вспомнил собственную беспомощность после первого пробуждения. Вспомнил, как с трудом шевелил пальцами и едва мог говорить. Сейчас от этого состояния не осталось и следа. Будто между тем моментом и нынешним прошли не часы, а долгие месяцы восстановления.

Медленно подойдя к зеркалу возле шкафа, я остановился напротив собственного отражения. Первые несколько секунд взгляд скользил по знакомым чертам лица, не задерживаясь ни на чём конкретном. После всего произошедшего я ожидал увидеть что угодно: болезненную бледность, следы истощения после нескольких дней сна, возможно даже последствия странной субстанции. Однако ничего подобного не было. Человек в зеркале выглядел на удивление здоровым. Кожа приобрела ровный оттенок, исчезла привычная усталость, которая в последние месяцы постоянно читалась на моём лице, а глаза казались непривычно ясными и живыми. Настолько ясными, что на мгновение мне даже показалось, будто отражение принадлежит кому-то другому.

Я нахмурился и сделал шаг ближе.

Именно тогда взгляд зацепился за то, что до этого ускользнуло от внимания.

Волосы.

Сначала я решил, что причиной всему освещение. Вечерний свет проникал в комнату под странным углом, отражаясь от стекла и превращая некоторые цвета в более светлые оттенки. Именно поэтому несколько секунд я просто стоял и смотрел, пытаясь убедить себя в том, что ошибся. Но чем дольше я всматривался, тем быстрее рушилось это объяснение.

Мои волосы были белыми.

Не светло-русыми.

Не выгоревшими.

Не седыми прядями среди привычного тёмного цвета.

Абсолютно белыми.

Каждый волос от самых корней до кончиков выглядел так, словно из него полностью исчез пигмент. Белизна была настолько чистой и неестественной, что напоминала свежевыпавший снег или тонкий слой пепла. Даже при слабом освещении волосы словно отражали окружающий свет, выделяясь на фоне комнаты настолько сильно, что первое время мозг отказывался воспринимать увиденное как реальность.

Несколько долгих секунд я просто смотрел на собственное отражение, не двигаясь и почти не дыша.

Затем машинально поднял руку и провёл пальцами по волосам.

Они были настоящими.

Не галлюцинация.

Не игра света.

Пальцы скользнули по знакомым прядям, и от этого прикосновения внутри неприятно похолодело. Я повторил движение ещё раз, словно надеясь, что ощущение изменится, но ничего не произошло. Волосы оставались такими же мягкими, такими же живыми и совершенно белыми.

В голове всплыли десятки объяснений, и каждое казалось бессмысленнее предыдущего.

Люди седеют от возраста. Иногда от сильного стресса. Иногда после тяжёлых болезней. Но не за несколько дней. Не полностью.

Это выглядело не как естественный процесс, а как результат чего-то чужого и неправильного, словно вместе с уколом в моём организме произошло изменение, которое затронуло не только волосы.

Я продолжал смотреть в зеркало, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение, но ничего не приходило в голову.

— Что за хрень, — прошептал я. — Дядя не говорил, что укол может вызвать последствия…

Неожиданно с улицы донёсся протяжный скрежет металла.

Звук был настолько резким и неприятным, что я невольно вздрогнул. Он продолжался всего несколько секунд, после чего оборвался так же внезапно, как и появился. Несколько мгновений в комнате стояла абсолютная тишина, а затем где-то очень далеко послышался ещё один звук. На этот раз более глухой. Что-то вроде далёкого удара или хлопка.

Я нахмурился.

Только сейчас до меня дошло, что за всё это время я ни разу толком не посмотрел на улицу. Да, раньше я уже отодвигал штору, но тогда внимание было сосредоточено совсем на другом. Сейчас же, после странного шума, любопытство постепенно начало брать верх над тревогой.

Отвернувшись от зеркала, я подошёл к окну и полностью раздвинул шторы. А затем я начал замечать детали. Слишком много деталей.

Улица выглядела неправильно.

Одна из машин стояла поперёк дороги, словно водитель потерял управление прямо посреди движения. Другая наполовину въехала в чей-то палисадник, проломив низкий деревянный забор. Чуть дальше находился автомобиль с распахнутой дверью, оставленный прямо посреди перекрёстка. Его фары давно погасли, но сама машина так и осталась стоять там, где её бросили.

Мой взгляд медленно скользнул дальше.

У дома напротив были выбиты окна. Осколки стекла до сих пор лежали на дорожке перед входом, поблёскивая в лучах заходящего солнца. Входная дверь была приоткрыта, слегка покачиваясь от ветра. Изнутри никто не выходил.

Никто вообще не выходил ниоткуда.

Я машинально прильнул ближе к стеклу.

Чем внимательнее я смотрел, тем больше замечал следов произошедшего.

Перевёрнутые мусорные контейнеры.

Разбросанные по дороге вещи.

Велосипед, валяющийся возле остановки.

Брошенная детская коляска возле соседнего дома.

От её вида внутри неприятно кольнуло.

Потому что рядом никого не было.

Совсем никого.

Словно люди исчезли посреди обычного дня, оставив всё как есть.

Только сейчас я начал замечать и звуки.

Вернее, их отсутствие.

Не было шума двигателей. Не слышалось разговоров. Не лаяли собаки. Не играли дети.

Те звуки, которые обычно создают ощущение жизни, исчезли без следа.

Зато появились другие.

Незнакомые.

Откуда-то из глубины города доносились едва различимые крики. Настолько далёкие, что невозможно было понять, принадлежат они человеку или просто разыгравшемуся воображению. Где-то ещё послышался глухой удар, затем снова наступила тишина. Спустя несколько секунд ветер донёс слабый вой автомобильной сигнализации. Она звучала непрерывно и монотонно, будто работала уже много часов подряд.

Я почувствовал, как внутри медленно начинает нарастать тревога.

Не та паника, которая заставляет человека действовать бездумно.

Нет.

Это было гораздо хуже.

Постепенное осознание.

Словно перед глазами медленно складывалась картина, которую разум до последнего отказывался принимать.

Мир за окном не выглядел мёртвым.

Но он больше не выглядел нормальным.

Именно это пугало сильнее всего.

Затем взгляд случайно зацепился за горизонт.

Где-то далеко, между крышами домов, в вечернее небо поднималась тонкая тёмная полоса дыма.

Сначала я подумал, что ошибся. Но нет. Дым действительно был. Медленно поднимаясь вверх, он растворялся среди облаков, оставляя после себя грязный серый след.

Пожар.

Где-то что-то горело.

И почему-то никто не спешил его тушить.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как по спине постепенно расползается холод.

Вчера слова Адрена казались безумными.

Сегодня безумным выглядел весь мир за моим окном.

Несколько долгих секунд я продолжал стоять возле окна, не отрывая взгляда от улицы. В голове словно образовалась пустота. Мысли никуда не исчезли, но двигались настолько медленно, что не успевали складываться во что-то осмысленное. Я просто смотрел. На выбитые окна. На брошенные машины. На пустые дома, за которыми больше никто не следил. На дым, поднимающийся где-то вдалеке. И чем дольше я смотрел, тем сильнее приходило понимание того, что всё это реально.

В какой-то момент я поймал себя на том, что машинально ищу признаки нормальной жизни. Хоть что-нибудь. Любую мелочь, за которую можно было бы зацепиться. Может быть, сейчас кто-нибудь выйдет из соседнего дома. Может быть, по дороге проедет машина. Может быть, на крыльце напротив появится хозяин и начнёт собирать разбросанные вещи. Что угодно. Любое объяснение, которое вернёт происходящее в рамки привычного мира.

Но ничего не происходило.

Улица оставалась неподвижной.

Именно тогда меня накрыло.

Не страхом.

Осознанием.

Настоящим, тяжёлым и беспощадным.

Я медленно отступил от окна и опустился на край кровати, не сводя взгляда с пола. Сердце колотилось всё сильнее. Мне казалось, что я должен испытывать ужас, должен начать паниковать или хотя бы метаться по комнате в поисках ответов, но вместо этого внутри разрасталось какое-то странное оцепенение. Будто разум попросту не справлялся с объёмом информации, который на него обрушился.

Всё произошло на самом деле.

Апофис.

Вирус.

Укол.

Слова Адрена.

Чёрт возьми, всё это оказалось правдой.

Я вспомнил тот вечер, когда дядя впервые рассказал мне о происходящем. Тогда его слова звучали настолько невероятно, что часть меня до последнего надеялась на ошибку. Даже после пробуждения я продолжал цепляться за мысль, что мир за окном остался прежним. Что всё это какое-то недоразумение. Что человечество не может исчезнуть за несколько дней.

Но сейчас оправданий больше не осталось.

Я собственными глазами видел последствия.

И самое страшное заключалось в том, что это был только наш район. Небольшой кусок города. Если здесь всё выглядело так, то что творилось дальше? Что происходило в центре? В других городах? В других странах?

Мысль о масштабах происходящего ударила неожиданно сильно. По спине пробежал холод.

Я вдруг вспомнил Бри.

Настолько резко, словно кто-то произнёс её имя вслух.

Перед глазами возникло её лицо. Её привычная улыбка. Манера закатывать глаза всякий раз, когда я говорил очередную глупость. Её голос.

Жива ли она вообще?

Этим вопросом я задавался и раньше.

Но раньше он был абстрактным.

Теперь нет.

Теперь вокруг меня находились доказательства того, что люди действительно погибали.

Много людей.

Очень много.

И впервые за всё время я по-настоящему испугался за неё.

Не за себя.

Не за Адрена.

За неё.

Потому что до этого момента где-то внутри ещё оставалась уверенность, что всё обязательно закончится хорошо. Что каким-то образом мы все встретимся и будем смеяться над собственными страхами.

Теперь этой уверенности не осталось.

Я резко поднялся на ноги и начал ходить по комнате. Медленно, без какой-либо цели, просто потому что сидеть на месте стало невозможно. Мысли путались. Вопросы возникали один за другим.

Где Адрен?

Почему он ушёл?

Куда вообще мог уйти человек в мире, который разваливается на части?

Почему он оставил меня одного?

И самое главное — почему не разбудил?

Если ситуация настолько серьёзная, какого чёрта он просто исчез?

Я остановился возле двери и сжал кулаки.

Тишина дома теперь воспринималась совсем иначе.

Раньше она казалась спокойной. Теперь — тревожной. Слишком уж пустым выглядело всё вокруг. Слишком неподвижным. Будто дом затаился вместе со мной...