Глава 1.2 — Глава 1. 【Свидетельство 1】 Падший аристократ Хамад Арманов

Глава 1. Расследование

【Свидетельство 1】 Падший аристократ Хамад Арманов

Я не клиент. Хочу поговорить с владельцем заведения.

У меня есть разрешение, хоть я и не могу сказать, от кого именно.

Сам понимаю, как это звучит: напыщенно, загадочно и крайне подозрительно, – так подумал Юнихт. Однако, вопреки ожиданиям, двери публичного дома распахнулись мгновенно. Его приняли с почестями, почти без ожидания на пороге. Хм, – Юнихт нахмурился.

Стоит ли этому радоваться? Или такая реакция должна настораживать?

Если этот человек привык [торговать историями о злодейке], то в его словах может не найтись ничего значимого. Но воспоминания, какие его дар поможет выудить из памяти, бесспорно, будут чем-то действительно ценным.

Возлагая надежды именно на это, он устроился в комнате, куда его проводила женщина, на которой из одежды – если это вообще можно было так назвать – были лишь куски ткани, едва прикрывавшие срам. Интерьер, как и следовало ожидать, был выдержан в экзотическом стиле. Диван на резных ножках был завален подушками с замысловатой вышивкой. Пол устилала тигриная шкура. Впрочем, шкура явно была дешёвой подделкой. Стеклянные глаза нелепо выпучены, а челюсть, заметно, сделана из папье-маше. Эта аляповатая безвкусица странным образом гармонировала с пудровым сладковатым ароматом благовоний.

Подобная оторванность от мира наверняка по вкусу мужчинам, уставшим от корсетов и строгих платьев Города Цветов, – так рассудил Юнихт. Разумеется, при условии, что местные девицы высокого качества.

Сдвинув подушки, Юнихт уселся на диван.

Закинул ногу на ногу и стал терпеливо ждать.

– Ну и ну, заставил я вас ждать, – наконец в комнате появился тучный мужчина. Выглядел он как типичный столичный житель, на голову которого насилу намотали тюрбан. Накрахмаленная поросль на лице придавала мужчине комичный вид сказочного разбойника.

Потирая руки, он кивнул:

– Ой-ой, а вы и впрямь молоды… Знаете ли, в мой бордель приходят те, кто уже наигрался и пресытился обычными удовольствиями. А вы, похоже, к женщинам интереса не питаете… Тогда зачем же я вам понадобился?

– Я хочу услышать ваши воспоминания об Эйдии, – без представления и приветствий перешёл к делу Юнихт. Как и ожидалось, хозяин не выказал ни малейшего удивления.

Лишь издал неопределённое «фхм». Он бесцельно потёр свой двойной подбородок.

– И вы туда же… Что ж, гость дорогой, вы изрядно опоздали.

Юнихт прищурился. Перед ним – аристократ, что разорился из-за любви к коварной злодейке – Хамад Арманов, похоже, действительно привык пересказывать эту историю. Скрестив руки на груди, Хамад продолжил:

– Я бы мог, конечно, без лишних слов всучить вам какую-нибудь готовую небылицу за золото, полагаю? Знаю, что её ещё можно сбыть по весьма высокой цене. Но в нашем деле репутация – штука удивительно важная. Стоит один раз обмануть клиента, и от тебя отвернутся все: и клубы, и торговые гильдии, и все собутыльники города… поэтому скажу вам прямо. Считайте это актом доброй воли. И запомните хорошенько.

Весьма навязчиво. Но Юнихту это даже нравилось. Куда удобнее, когда тебе сразу дают понять, является ли [добрая воля] безвозмездной помощью, или же кредитом, который придётся возвращать. Людям, торгующим первым за бесценок, он по опыту не мог доверять. Хамад выпятил своё внушительное брюхо.

– Жаль вас расстраивать, но всё, что я вам скажу, будет лишь объедками. Ребята из контор Фрессос и Афройд ошивались здесь ещё накануне казни Эйдии.

– Хе-е… безусловно, крайне неприятные игроки, – Юнихт негромко присвистнул. Эти две газеты были настоящими гиенами и стервятниками, столпами в сфере расследования столичных скандалов. Наверняка за информацию они выложили кругленькую сумму.

Именно, – Хамад согласно кивнул.

– Точно-точно. Нет, они и впрямь мастера своего дела. Информация подобна цветку, который быстро вянет, и скоропортящемуся мясу, но эти парни никогда не ошибаются со временем сбора урожая и ценой… Я выложил им всё, что знал. Обе газеты выпустили экстренные номера сразу после того, как голова Эйдии слетела с плеч. Там во всех подробностях расписаны любовные похождения злодейки… Если не читали, может, подарить экземпляр на память? Что такое, не стесняйтесь, это бесплатно. Взамен просто загляните к нам как-нибудь в качестве гостя…

– Благодарю за доброту. Но это излишне… как-никак, мне ни к чему их статьи. Похоже, вы ошиблись: я не журналист.

Взгляд Хамада тотчас изменился.

В глубине выпученных глаз зажегся недобрый, настороженный огонёк. Теперь его воспринимали как нечто инородное, как неясную угрозу. Тоже неплохо, – подумал Юнихт.

Когда тебя воспринимают незнакомцем, чужаком, оказываешься по другую сторону баррикад от совершенно незнакомого тебе человека, это способствует [бойкой беседе].

Юнихт поправил шляпу и едва заметно улыбнулся.

Хамад фыркнул, не сводя с него глаз.

– …Ну и кто ты тогда таков?

– Мне было поручено провести расследование [о злодейке].

В глазах падшего аристократа вспыхнула иная эмоция. Подозрение смешалось с внезапным весельем. Кажется, Юнихту удалось его заинтриговать. Видно, настало время раскрыть карты.

Приняв решение, Юнихт провозгласил.

– Я детектив. Нанятый одной весьма значимой персоной.

Вот теперь-то, [тут-то] и выяснится, будет беседа интересной, или же нет.

Так Юнихт вновь приготовился слушать Хамада.

＊＊＊

– Детектив расследует дело той казнённой злодейки? И эта твоя [значимая персона], заказчик, собственно говоря, кто? …Нет, что он за тип?

– К сожалению, не могу вам сказать.

– …Как владелец борделя, я могу тебя понять. У детективов ведь тоже есть обязанность соблюдать тайну следствия, но просить информацию, даже не намекнув на то, кто за тобой стоит – это уж слишком.

– Нет, я [сам не знаю, кто он], – Юнихт невозмутимо пожал плечами. Хамад на секунду замер. Затем медленно сглотнул. Похоже, план Юнихта сработал: хозяин притона почувствовал, что вляпался во что-то жуткое. Человек, управляющий таким экзотическим местом, прекрасно понимал, что анонимный богач, желающий остаться в тени, куда опаснее любого кичащегося своим титулом вельможи.

– …Хм-м, – Хамад облизал пухлые губы и грузно опустился на шкуру тигра. Без всяких церемоний сел, по-турецки скрестив ноги. Кажется, он настроился на серьёзный лад. Мужчина тихо выдохнул. – Ну-у, понял. Всегда найдутся те, кто захочет разузнать о той женщине, всё равно что раскопать могилу и покопаться в её гнилом трупе. Не просто выпотрошить её кромешно-чёрную душонку, но и наделать дыр во всех её внутренностях, чтобы заглянуть в каждый уголок. Небось и в лоно до матки к ней заглянуть не прочь, хи-хи, – с этим циничным и вульгарным смешком Хамад порылся в карманах широких штанов. Он выудил дорогую сигару и спички. Заметив несоответствие, Юнихт прищурился. Этому заведению больше подошёл бы кальян. Сигара так сильно нарушала общую атмосферу, что явно была личной вещью для отдыха.

Похоже, Хамад окончательно перестал выказывать Юнихту напускную вежливость.

Выпустив струю дыма с ароматом ореха, он продолжил.

– Не знаю, что там за шишка тебя наняла. Искать детектива сейчас – чистой воды сумасбродство, но, видать, сильно его припекло сожалениями. Приятно знать, что она разрушила жизнь не мне одному… Она была ядовитым цветком с дьявольским обаянием. Не находишь?

酔狂も酔狂 (Suikyō mo suikyō) – японское выражение, буквально передаётся как «пьяное безумие, которое само по себе является пьяным безумием». Означает крайнюю степень «странности», «эксцентричности» или «необычного/сумасбродного поступка», часто с оттенком увлечения или пристрастия, как будто кто-то находится в состоянии опьянения своим безумием или странностью.

Только он подумал, что тот не ждёт ответа, как последовал прямой вопрос.

Подавив внутреннее раздражение, Юнихт отозвался:

– Она, говорите?

– Именно. Наша коварная злодейка, Эйдия Дорваз.

Она была величайшей злодейкой.

Дым от сигары клубами закружился под потолком. То ли из-за расположения здания, то ли ради сохранения запаха благовоний, но вентиляция здесь почти не работала. Воздух стал густым, наполнился сложной сладостью.

И в нём раздался голос Хамада.

– Поверишь ли? Ещё до того, как окрутила Принца, суммы, которые ей подносили… на них можно было построить замок. Эта женщина высасывала деньги из всех мужчин высшего света Города Цветов до последней капли. Фабрики сэра Милтона, [Текстильного короля], ушли с молотка – ну не хохма ли? Как пчелиная матка, безудержно пьющая нектар …

– Разве питание пчелиной матки не состоят из вещества, выделяемого глоточными железами молодых пчёл-рабочих? – не удержался и вставил Юнихт. Затем – ой, – тут же прикрыл рот ладонью.

Опять эта дурная привычка. Монологи лучше было оставлять как есть. Так куда меньше хлопот. Умом понимал, но, когда слышал бесполезную болтовню, язык так и чесался влезть. Но, – подумалось Юнихту.

Этот дотошный склад ума, как ни странно, идеально подходил для детектива. Как и сейчас.

Хамад заметно помрачнел. Но, как и было задумано, тут же сменил тему.

– Ха, да какая разница… я к тому, что эта девка была ненасытна до денег и умела налаживать связи. Каждый, кто попадал в сети этой лисицы, цеплялся за единственную призрачную надежду. Если я разорюсь ради неё, быть может, эта богиня улыбнётся мне одному… В Эйдии была опасная прелесть, заставлявшая верить в подобные сказки. И она была достаточно коварна, чтобы подталкивать к этому… результат – моё положение.

Пауза. Юнихт воздержался от высказывания своего честного мнения. Хамад Арманов разорился с размахом. Бывший барон, плясавший под дудку Эйдии, ныне стал хозяином захудалого притона.

Смеяться было не над чем. Хамад не просто потерял состояние, он лишился титула и доброго имени за клевету в адрес Святой. После недолгого молчания Юнихт произнёс безвредное утешение.

– Хотя бы живы – разве не в этом удача? Вы человек сильный, как погляжу. Слышал, многие из тех, кто связался с Эйдией, по итогу полезли в петлю.

– Это верно, спору нет… Сам удивляюсь, как выкарабкался. Кстати, о самоубийствах… точно. Слышал ту историю? Ну-у, умора просто. Про того прелата, что сиганул в реку Селену.

Прелат – лицо высшего католического духовенства, имеющее придворную должность при римском папе.

– А Эйдия?

Видимо, падение на дно сделало Хамада фанатом грязных сплетен. Разговор грозил затянуться, и Юнихт бесцеремонно его оборвал. Не дожидаясь вспышки гнева, детектив продолжил с невинным видом:

– Зачем, по-вашему, она всё это делала?

– …Кто ж разберёт, что у демона на уме, – кэ, – Хамад фыркнул. Он потянулся за пепельницей, видимо, для клиентов.

То было безвкусное керамическое изделие в виде головы обезьяны. В нём он и раздавил остаток сигары. Несмотря на злость, Хамад продолжал говорить, будто пытаясь нащупать образ в своей памяти.

– Может, ей просто нравилось вольно губить мужчин? Хотя говорили, среди тех, кем вертела эта злодейка, были и женщины. Ломать людей, как давить муравьёв, – наверное, это весело, если ты так можешь… только вот,

– Только вот?

На мгновение лицо Хамада омрачилось.

Вот оно! – почувствовав это, Юнихт среагировал мгновенно. Немедленно перехватил инициативу, побуждая продолжать. Хамад на секунду отвёл взгляд. Замялся, но всё же заговорил, тщательно подбирая слова.

– Нет, просто, знаешь… было в ней что-то странное.

– Что именно?

– Эта злодейка всегда… казалась мне какой-то отчаянной, – сам Хамад, похоже, лишь сейчас осознал это впечатление. Поразмыслив, он прикурил новую сигару. Но, забыв даже затянуться, тупо уставился в пустоту. – Не могу сказать точно, в чём именно. Но она будто всегда была загнана в угол, будто за ней кто-то гнался… хотя на деле-то у неё всё шло как по маслу. Странное дело.

Сигара в его пальцах мелко задрожала. Пепел грозил вот-вот осыпаться. Без лишних слов Юнихт встал и подставил пепельницу. Хамад даже не заметил этого, продолжая в оцепенении:

– Верно. Странно. Совершенно ненормально.

– Что именно?

– Ей незачем было так спешить, так продвигаться ход за ходом! Тогда бы она точно изгнала Святую из страны! И её бы никто не посмел осудить, разве нет?

– …Методы Эйдии были весьма грубыми. Сомневаюсь, что более мерный темп сильно изменил бы финал.

– Да что ты не понимаешь!

Юнихт сознательно попытался его опровергнуть. В ответ Хамад сорвался на вой сродни собачьему.

Хамад стал неистово драть свой тюрбан. Тяжело дыша, он продолжил.

– Ведь… ведь. Эйдия была красивее и умнее всех… я… нет, она была злом. Всего лишь злодейкой из знати. О ком я вообще пекусь, она получила по заслугам.

Внезапная вспышка фанатичного обожания быстро угасла. Хамад покачал головой, будто сам поражаясь своим словам. Юнихт бросил на него нарочито холодный, беспристрастный взгляд. Сочувствие или сопереживание сейчас были бы ошибкой. Их можно принять за насмешку. Пока Хамад был погружён в свои мысли, Юнихт решил сделать шаг. С учётом шанса быть замеченным, сейчас или никогда.

Он активировал свой дар.

Зрачки извивались так, как у обычного человека не могут, и он заглянул в память Хамада.

В реальности – лишь мгновение, в воспоминании – десять минут.

За это время Хамад скорчил гримасу и расхохотался как шут.

– Она была цветком зла! А мы – гнилой почвой под ней. В конце концов, мы просто удобрение. Смейся, ну же, смейся.

Фу-хи-хи-хи-хи, у-хи-хи-хи.

Бу-ха-ха-ха-ха… ха-ха.

Смех резко оборвался. Юнихт понял, что правильно сделал, не став бездумно ему подражать. На тигриную шкуру упала слеза.

Хамад, чьи налившиеся кровью глаза изливались влагой, прошептал.

– …Эйдия, почему же ты облажалась?

Такая женщина, как Вы.

Воспоминания падшего аристократа Хамада Арманова

Комната утопала в сотнях расцветших серебряных святых цветов.

Комната была чиста и прекрасна. Белоснежные стены обильно покрывали золотые украшения в форме ракушек и скал. Обивка мебели была выдержана в едином акцентном малиновом цвете. Серебро цветов добавляло этому пространству изыска, но вместе с тем и сдержанности. Сцена полнилась сказочной нежностью и грацией. Красота обстановки была хрупкой и женственной, но от мысли о безрассудной стоимости всего этого голова шла кругом.

В центре этого великолепия, на изящном кресле восседала Эйдия Дорваз.

Чёрные, как ночь, волосы и глаза цвета бутонов роз. Платье – тех же двух цветов. В этой комнате, напоминающей торт, посыпанный серебряным драже, она была самым тёмным пятном. Как дыра в полотне картины или пятнышко крови на светлой подушке. При этом она ничуть не портила общей гармонии. Всем своим существом она провозглашала: «Я – хозяйка этого дома».

Это была пугающая красота. Чужеродная, искажённая.

И оттого ещё более редкая, труднодостижимая и невероятно притягательная.

Серебряные святые цветы вносили один за другим. Молодой дворецкий едва успевал распоряжаться служанками, чтобы те не сталкивались друг с другом. Очевидно, она подмяла под себя весь рынок поставок, выгребая цветы подчистую. Их было столько, что цветочные лавки во всём городе наверняка остались с пустыми прилавками. Но даже глядя на это бесчисленное сияние, Эйдия не выглядела особенно счастливой.

Она даже не вздохнула от восхищения. Злодейка лишь спокойно произнесла:

– …Похоже на спальню Королевы в загородном дворце. С каких это пор я стала частью королевской семьи?

– А-а, что Вы говорите, прекрасная леди Эйдия. Вы выше, благороднее и прекраснее любой Королевы или Святой. Перед Вами даже солнце устыдится и скроется за тучами.

– Если и побеждать, то я предпочла бы луну. Город Цветов слишком шумный. Вместо шумного и вульгарного дня я желаю быть Королевой опасной ночи… Разве это не естественное желание?

– Безусловно, так и есть.

Картинка перед глазами Юнихта резко качнулась вниз. Казалось, персонаж, чьими глазами он смотрел, подобострастно кивнул.

Слова Эйдии к [нему] о королевской семье – учитывая её планы войти в королевскую семью, обманув Принца, – казалось, звучали крайне рискованно.

Вдруг персонаж, от лица которого Юнихт наблюдал происходящее, сдвинулся. [Он] опустился на колени перед Эйдией.

Своими толстыми пальцами взял её фарфорово-белую руку. [Он] взмолился полным упоения голосом:

– А-а, Эйдия… Эйдия Дорваз. Ради Вашей красоты я готов отдать Вам всё. Эти серебряные святые цветы – тому доказательство. Не удостоите ли Вы милостью Вашего верного раба любви?

Он говорил самовлюблённо.

Юнихту – представителю того же пола – это было особенно очевидно. Приторно-сладкий, тающий вязкий голос был лишён и капли рассудка. Крах был близок. Но сам он, похоже, не понимал свою утрату здравомыслия. Эйдия, не удостоив даже благодарным взглядом, тихо спросила [его].

– Ты собрал именно серебряные святые цветы, потому что я когда-то обмолвилась, что они мне нравятся?..

– Именно так! Этим даром я клянусь Вам в [вечности]! – [он] почти кричал, выказывая свою чистосердечную преданность.

Наконец выражение лица Эйдии изменилось. Она мягко прищурилась. В глазах ослепленного любовью мужчины это, быть может, могло отразиться как улыбка богини.

Однако для любого другого человека смысл сего взгляда был бы совершенно иным.

Она смотрела на него с глубокой жалостью.

Взглядом, каким смотрят на раба или слугу.

И тогда, словно изрекая пророчество, злодейка произнесла.

– Сейчас ты говоришь так… В год Льва ты будешь проклинать меня как само зло.

Этого не может быть. Я люблю Вас. Посему такое будущее никогда не настанет.

Прошу, поверьте мне. Я раб любви. Клянусь, я никогда не скажу о Вас дурного слова.

Так раз за разом повторяло лицо, чьими глазами Юнихт видел эту сцену. Злодейка из знати не отвечала. Лишь продолжала безмолвно улыбаться. А серебряные святые цветы всё вносили и вносили в комнату. Замечал ли [он], стоя в самом центре этого океана цветов?

Всё было тщетно. Злодейка не ответит.

Эйдия Дорваз упорно, вопреки всему, не желала дарить любовь в ответ.

＊＊＊

Таковым было воспоминание, какое Юнихт подсмотрел во время встречи с Хамадом Армановым.

Ему не удалось лично засвидетельствовать то [отчаяние], о котором тот говорил. Вероятно, у самого Хамада не было в памяти конкретной сцены. Досадно. Но если то было лишь смутное, общее впечатление от долгого общения со злодейкой, то ничего не попишешь.

Тем не менее, из показаний и увиденного прояснилось несколько важных моментов.

Серебряный святой цветок был любимым цветком Эйдии.

В глазах тех, кого она разорила, Эйдия была воплощением зла.

Но при этом казалось, что за ней что-то гонится.

И, что важнее всего.

– …В год Льва ты будешь проклинать меня как само зло.

– Другими словами. Эйдия заранее знала о своём крахе?