Глава 2 — Игра в одиночку

Дерри, город, который дышал туманом и воспоминаниями, как старый алкоголик, который не может забыть, каково это — быть трезвым. Здесь даже солнце сияло по-особенному — тускло, словно делало вид, что ему похуй на всё происходящее, но всё равно приходило каждый день, потому что больше делать нечего. Дома стояли в ряд, как зубы в челюсти, которые никто не лечил со времён, когда этот город только начал гнить изнутри. А гнил он давно. Гнил так, что запах этого гниения пропитывал всё — воздух, воду, людей, которые родились здесь и так и не научились жить где-нибудь ещё.

В этом городе жил мальчик. Ему было десять лет. Звали его Билли. Билли Реймон. Не тот Билли, который сталкер или писатель. Не тот, который должен победил клоуна. Другой. Тот, кто остался в тени. Тот, кто был не виден, как пыль под кроватью. Тот, чьё имя учителя произносили с паузой, пытаясь вспомнить, есть ли такой вообще в классе. Родители у него его были, как и у других детей. Они жили в том же доме, ели за тем же столом, смотрели тот же телевизор, который показывал только помехи и новости о том, какие мы все счастливые. Но они не видели его. Они видели свои проблемы. Работу. Долги. Ссоры. Они видели всё, кроме сына, который сидел у них под боком и тихо умирал от того, что его никто не замечает.

В школе было то же самое. Он не был самым умным. Не был самым тупым. Не был самым смешным. Не был самым серьёзным. Он был серым. Средним. Тем, кого не трогают, потому что на это нет времени. Его одноклассники были заняты. Кто-то был занят тем, чтобы быть крутым. Кто-то — чтобы быть умным. Кто-то — чтобы быть жертвой. Билли не попадал ни в одну из этих категорий. Он был просто… стеной. Фоном. Воздухом. Им можно было дышать, но никогда не замечать.

Поэтому он гулял. Каждый день после школы, где он сидел за последней партой и смотрел в окно, он шёл на пустоши. Это было место, где когда-то хотели строить что-то важное, но деньги закончились, как и энтузиазм. Там остались бетонные блоки, покрытые граффити, которые не несли смысла, просто были. Там росла трава, которая была выше его роста, и он ходил по тропинке, которую протоптал сам. Там он был рыцарем. Там у него был меч — палка, которую он нашёл два месяца назад и которую аккуратно обтёсывал ножом, украденным из ящика отца, который не заметил, потому что нож был тупой, как и всё в этом доме.

Сегодня он снова был там. Размахивал палкой, сражаясь с воображаемыми орками, которые были его одноклассниками. Он кричал: «Отступите!» и «Ради короля!», и его голос звучал хрипло, потому что он не привык кричать вслух. Он делал круги, прыгал, бил палкой по воздуху, и с каждым ударом чувствовал, что он — настоящий. Что он — кто-то. Что он — важный.

Час прошёл быстро. Время в фантазиях всегда летит быстрее, чем в реальности. Оно просто умирает, как будто ее забыли выключить, и оно само выключилось, чтобы не мешать. Билли замер. Он посмотрел вокруг и понял, что он не на пустошах. Он зашёл в лесок. Тот самый, который находился между пустошами и дорогой, которая вела к центру города. Там росли берёзы, которые выглядели такими же одинокими, как и он. Там были кусты, в которых, наверное, прятались кошки, которым тоже никто не нужен. Там была тьма, которая наступала быстро, как вдох, и он даже не заметил, как солнце сдохло за горизонтом, а на смену ему пришла чёрная, холодная, бессердечная ночь.

Он достал коробок спичек. Его мама курила, когда папа не был дома. Он украл коробок, который лежал на подоконнике. Там было мало спичек. Он вытащил одну, зажёг. Свет был слабым, желтоватым, он танцевал, как будто боялся упасть. Билли увидел деревья. Он увидел пенёк, на котором можно сесть. Он увидел куст, который двигался. Нет, не ветром. Он двигался, как будто за ним кто-то прятался.

Он замер. Сердце стукнуло один раз — очень сильно, как будто оно хотело выскочить из груди и убежать само, потому что знает, что его хозяин — тупой малыш, который не убежит. Он смотрел на куст. Спичка догорела, обожгла пальцы, он выбросил её. Темнота вернулась. Он зажёг вторую. Куст стоял на месте. Он выдохнул. Показалось. Всегда показывается. Он всегда думал, что за ним кто-то следит, когда шёл по улице. Что в окнах смотрят. Что за углом кто-то есть. Но никогда никого не было. Просто он. Он и его одиночество, которое играло с ним в прятки.

Спички кончились. Он не заметил, как солнце село. Оно просто умерло, как надежда, и он остался в темноте. Настоящей темноте. Той, в которой не видно рук, не видно пеньков, не видно пути обратно. Он встал. Палка — меч — была в его руке, но она теперь была просто палкой. Ничего больше. Он пошёл туда, откуда, как ему казалось, пришёл. Но лес — он другой, когда темно. Он живой. Он дышит. Он смотрит. И Билли чувствовал, как его взгляды ложатся на него, как паутина.

— Билли… — прошептал кто-то.

Он обернулся. Резко. Так резко, что шея заскрипела. Никого. Только деревья. Только тьма. Только звук его собственного дыхания, которое теперь казалось громким, как дыхание маньяка из фильма, который он смотрел на кассете дома.

— Билли, я здесь…

Голос был сзади. Он обернулся снова. И он увидел что то, это был волк? Нет не просто волк. Волк, который стоял на двух ногах, как человек. Который был выше его в два раза. Который смотрел на него из-за дерева, которое теперь казалось тонким, как тростинка, рядом с ним. Его глаза — он их видел, хотя света не было. Они светились. Слабо. Как светлячки, которые решили, что будут светить только чтобы пугать. Они были чёрными. Чёрнее тьмы. Чёрнее его жизни. И они смотрели прямо в него.

Билли упал. Прямо на свою жалкую задницу. Палка вылетела из рук. Он смотрел на него и не мог отвести взгляд. Потому что волк смотрел так, будто знал всё. Всё, что он скрывал. Всё, о чем он думал, когда никто не слышал. Всё, что он ненавидел в себе.

— Не бойся, Билли, — сказал волк. Голос был таким, как будто его проглотили, переварили, и он вышел наружу через мясорубку. Но в нём было что-то… родное. Что-то, что понимает. — Я не злой.

Билли не поверил. Не мог поверить. Волк, стоящий на двух ногах, в лесу, где никого нет, говорит, что не злой. Это было бы смешно, если бы он не сидел в луже своей собственной мочи, которая потихоньку пропитывала штаны. Он попытался отползти. Ноги не слушались. Они были, как ватные. Ватные, как его мозг, который отказывался понимать, что происходит.

— Ты одинокий, — сказал волк. Он сделал шаг. Дерево между ними не казалось защитой. Он был слишком большим. Слишком… реальным. — Я знаю. Я следил за тобой. Я видел, как ты играешь. Как ты сражаешься. Как ты защищаешь тех, кто тебя не заслуживает. Ты храбрый, Билли. Ты — герой. А я… я просто старый волк, которого все боятся. Которому некуда идти. Который тоже одинок.

Он говорил медленно. Каждое слово было, как капля воды, которая падает на лоб. Неприятно. Но невозможно не слушать. Билли хотел закрыть уши, но руки не поднимались. Он продолжал.

— Я хочу дружить. Понимаешь? Просто дружить. У меня никогда не было друзей. Все видят мою морду и бегут. А ты… ты не убежал. Ты остался. Ты меня слушаешь. Это редкость. Для меня это… ценность.

Он протянул лапу. Не ту, что была когтистая и убийственная. Другую. Та лапа держала… меч. Не палку. Настоящий меч. С лезвием, которое светилось даже в темноте. С рукоятью, которая была идеальной. Как в его фантазиях. Как в тех снах, где он не был Билли-говнюком, а Билли-рыцарем.

— Это твой, — сказал волк. — Я сделал его для тебя. В честь нашей дружбы. Подойди. Возьми его. Никто никогда не даст тебе такого подарка. Никто, кроме меня. Потому что я — единственный, кто тебя понимает.

Билли смотрел на меч. Он был прекрасен. Он был тем, что он хотел. И волк… он говорил правду. Он слышал правду. Он чувствовал правду. В этом мире, где его никто не замечал, где все его игнорировали, где он был никем — вот он, кто-то, кто видит его.

Он сделал шаг. Робкий. Еще трясясь от страха потом второй шаг. Волк стоял неподвижно. Третий шаг. Он уже был близко. Меч был в метре от него. Он протянул руку. Пальцы дрожали. Не от страха. От волнения. От радости. От того, что впервые в жизни он получает то, что хочет. Не заслуживая. Просто так.

Его рука коснулась рукояти. И тут лапа волка сжала его запястье.

Сжала так, что он услышал хруст. Не громкий. Не такой, как в фильмах. Тихий. Внутренний. Как будто кто-то топчет сухие листья в его кости. Билли закричал. Не героически. Как трусливый малый. Как тот, кто понимает, что его обманули. Что он — идиот. Что он — жертва. Что он — всегда был жертвой, просто не знал, кто охотник.

— Не надо, — прохрипел он. — Пожалуйста…

Волк засмеялся. Смех был не громким. Он был… внутренним. Как будто он смеётся не ему в лицо, а в его душу. Он поднял его за ту самую руку, которую сжал. Повернул. Вывернул. Билли видел, как кость выступает под кожей, как пальцы становятся в другом порядке, как его рука теперь выглядит, как картинка из учебника анатомии для психопатов. Боль была… невероятной. Не просто боль. Это было, как будто его руку засунули в мясорубку, а он должен был смотреть, как она крутится.

Он упал на землю и пытался отползти. Ногами. По траве. По грязи. По его собственной моче. Он отползал, а волк шёл за ним. Медленно. Не спеша. Волк, ведь ззнает, что жертва не убежит. Поэтому наслаждается процессом.

— Ты же хотел быть героем, — сказал волк. — Герои часто умирают. Это главное правило. Так давай будем действовать по правилам.

Он схватил его за шею. Поднял. Ноги Билли болтались в воздухе. Он бил его по морде. Его кулачи были, как комочки ваты, которые бьют по стальной стене. Он открыл пасть. Билли видел зубы. Они были длинные. Они были острые. Они были… всем, что он боялся в детстве, когда мама говорила «ложись спать, иначе волк придет».

И он пришел.

Он откусил его голову. Не сразу. Сначала он вошёл зубами в его шею. Билли чувствовал, как кожа рвётся, как вены лопаются, как кровь хлещет ему в лицо. Он чувствовал, как позвонки хрустят, один за другим, как будто кто-то топчет мелкие веточки. Потом — последний щелчок. Голова отделилась. Он видел, как его тело продолжает дрыгаться. Дрыгаться, как рыба на берегу. Дрыгаться, как его надежды, когда он думал, что кто-то его поймёт.

***

Давай, Михаил, не торопись. Тащи этого маленького говнюка в трубу. Почувствуй, как его тело весит — лёгкое, почти невесомое, как будто в нём не было ничего, кроме костей. Оставляй за собой красную дорожку из крови — пусть следы на траве выглядят, будто кто-то тащил мешок с мясом, который успел обосраться от страха. А я тащу. Тащу по по грязи, по траве, которая хрустит под моими лапами — уже не волчьими, а паучьими, потому что в канализацию удобнее пролезать в той форме, что ловче. Мальчик весит ничего. Десять лет — это же просто пустышка, упакованная в кожу. Я тащу его за ногу, и голова отдельно в другой лапе — удобно, когда можешь нести части по отдельности.

Канализация встречает меня запахом. Запахом гнили, сырости и того самого говна, которое я теперь называю домом. Я роняю труп в воду — плюх, всплеск, и тело начинает плыть, поворачиваясь животом вверх, как рыба, которую только что поймали и выпотрошили. А я смотрю. И я думаю.

— Блядь, — говорю я вслух, и мой голос эхом уходит в трубы, вверх, в город, который спит и не знает, что под его ногами сидит я, Михаил, переродившийся в хуеву клоунскую морду. — Блядь, это было легче, чем я думал.

И я прав. Я думал, что будет сложно. Что будет больно. Что будет противно. Что я, может, даже передумаю в последний момент, потому что внутри меня ещё остался тот Михаил, который дрочил на на милых аниме тянок и боялся коллекторов у подъезда. Но нет. Когда я сжал его хрупкую детскую кость в своей волчей лапе — я почувствовал… удовлетворение. Чистое, как первый глоток холодной воды после жары. Когда я откусил его голову, и кровь хлынула мне в горло, я почувствовал, что это то, что я должен был делать всегда. Что в человеческом теле я просто не мог позволить себе быть собой. А здесь — я могу. Я должен. Я создан для этого.

Тело плывёт по воде, и я смотрю, как кровь медленно растворяется, создавая красные клочья, похожие на облака в грязном небе. Я ведь помню этот город. Нет, не из жизни — из фильма. «Оно». Книжку я не читал, потому что это для задротов, которые любят читать про клоунов-убийц. А фильм посмотрел. Не помню, какой по счёту — там было два, я думаю. Второй мне больше понравился, потому что там было больше крови и меньше детских слёз. И я помню Дерри. Помню, что там был клоун, который убивал детей каждые двадцать семь лет. Помню, что были какие-то неудачники, которые его победили. Помню, что в конце они клялись вернуться. И я помню год — 1997-й. Да-да, сука. Пока я тащил мальчика, я покопался в его воспоминаниях, как в куче говна, ища что-то ценное. Нашёл. Он видел календарь дома. Сентябрь 1997 года. До каноничных событий — до первого убийства, до Джорджи, до всех этих Биллов и Беверли — остаётся ещё целый год. Год, когда я могу свободно охотиться. Год, когда город ещё не знает, что снова проснулось Оно. Год, когда я — единственный монстр на блоке… а, что звучит хайпово.

Я смотрю на своё отражение в воде. Я в своей базовой форме — той, которая не имеет формы, потому что она меняется, как пластилин. Но я вижу клочья памяти, которые остались от мальчика, когда я его ел. Я вижу его маму, которая будет курить и думать, что сын где-то задержался — наверное, у друзей. Я вижу его отца, который придёт домой пьяный и не заметит, что ребёнка нет, потому что он сам себя не замечает. Я вижу его учителя, который завтра спросит «а где Билли?», а класс ответит «похуй, он и так никто». И я смеюсь. Потому что это идеально. Это идеальный город для такого, как я. Город, где никто не замечает, когда дети исчезают. Потому что они исчезают всегда.

Но вопрос остаётся: почему я здесь? Почему именно в это тело? Почему именно Пеннивайз? Я думал, что после смерти будет либо ничего, либо рай, либо ад. Но я не думал, что буду в теле клоуно-паука из американского городка, который существует только в голове какого-то писателя-сатаниста. Это — странный выбор. Слишком странный. Как будто кто-то посмотрел на мою жизнь, на мои желания, на мою любовь к хоррорам, и сказал: «Вот, блядь, держи. Ты хотел зла? Ты хотел убивать? Тебе ещё и форму дали».

Я запомнил вкус. Запомнил его навсегда. Это был вкус детской плоти, которое было нежным, как телятина, но сладким, как только что выпитая кровь, в которой ещё пульсирует страх. Я ел кишки. Они были тёплыми, скользящими, как лапша, только с привкусом металла и какашек, которые ещё не переварились. Я ел сердце. Оно билось в моих челюстях, даже когда уже отделилось от тела, как будто не хотело умирать. Я ел мозг. Он был мягким, как творог, и горьким — горечь от бесчисленных обид, которых этот малыш не успел высказать. И я хотел больше. Но не сейчас. Потому что если я буду убивать каждый день, меня заметят. А мне пока нужно оставаться невидимым. Нужно думать. Нужно понять правила этого мира.

Правила. Вот в чём соль. У Пеннивайза были правила. Он убивал детей. Он питался страхом. Он просыпался каждые двадцать семь лет. Но я не Пеннивайз. Я Михаил. Я тот, кто знает, что такое быть человеком. Я тот, кто знает, что люди боятся не только клоунов. Они боятся одиночества. Они боятся незамеченности. Они боятся того, что их жизнь — это говно, от которого некуда скрыться. И я могу использовать это. Я могу стать не просто монстром, который выпрыгивает из колодца. Я могу стать их другом. Их пониманием. Их единственным, кто видит. А потом — я могу стать их смертью.

Я смотрю на своё отражение снова. Я меняю форму. Становлюсь клоуном. Не полностью. Не таким, каким его знали все. Я делаю его моложе. Я делаю его таким, каким я хочу быть. Потому что это моя форма. Это моя игрушка. Это моё тело.

И я думаю: может, это и есть ад? Не огонь и демоны. А просто — быть тем, кем ты всегда хотел быть, но знать, что ты не можешь вернуться. Что ты теперь — это ты навсегда. Что твоя жизнь закончилась, чтобы начать эта жизнь. И что цена — это не твоя душа, потому что души нет. Цена — это сознание того, что ты стал монстром, который не может остановиться. Потому что если ты остановишься — ты сдохнешь. И если ты продолжишь — ты тоже сдохнешь, только медленнее, и от тебя останется только память о том, что ты был страхом, который когда-то был человеком.

Но пока я не останавливаюсь. Пока я думаю. Пока я планирую. Пока я — Пеннивайз. Или что-то среднее. Что-то хуже. Что-то, что будет жить в этом городе, потому что этот город создан для того, чтобы в нём жили такие, как я.

Я ухожу глубже. В тёмные трубы, где не видно своей собственной морды, даже если у тебя шесть глаз. Я ухожу, чтобы думать. Потому что главный вопрос остаётся: кто меня сюда отправил? И почему именно в эту форму? Это случайность? Или это был план? И если план — то чей? Что это за сила, которая сказала: «Вот тебе шанс, Михаил. Будь злом. Будь монстром. Будь тем, кто не боится быть тем, кто он есть». И где-то в глубине моей новой, чуждой, но такой родной формы я чувствую ответ. Он не говорит слов. Он просто шепчет: «Ты сам выбрал. Ты всегда хотел быть этим».

И я понимаю, что это правда. Я всегда хотел быть этим. Ведь теперь у меня есть тело, которое позволяет мне быть этим без маскировки. Без стыда. Без жалости. И это — лучший подарок, который я когда-либо получал. Даже лучше, чем меч, который я показал мальчику. Потому что этот подарок — я сам.