Глава 1 — Пробуждение в говне

Я пришёл в себя медленно, как будто мой мозг просыпался из того сна, который не мог назваться сном, потому что сон предполагает возможность проснуться, а я — я просто существовал в какой-то серой промежуточной зоне между бытьём и небытием, где время течёт, как кислота по ржавчине, разъедая всё, что когда-то казалось реальным. Первое, что я почувствовал — это запах. Нет, не запах. Это была вонь, которая въелась в каждую клетку моего тела, в каждую молекулу воздуха, в каждую трещину этой мёртвой стены, которая, как я потом понял, была не стеной, а сводом канализационного туннеля. Запах гниющего дерьма, сырости, плесени и чего-то ещё, чего-то живого, чего-то, что гнило ещё при жизни. Это было похоже на то, как будто кто-то взял мой нос и засунул его прямо в анус мира, и мир обосрался от удовольствия.

Я попытался открыть глаза. Это было странно. Не больно, нет. Просто… непривычно. Как будто я впервые учился пользоваться своим телом, которое, как выяснилось, было не моим. Не совсем. Я смотрел сквозь какую-то плёнку, сквозь туман, сквозь грязное стекло, которое никто не мыл со времён перестройки. И когда моё зрение наконец прояснилось — я понял, что нахожусь в какой-то ебанутой пещере, только не из камня, а из кирпича, залитого сажей, маслом и слоями человеческой отвёрженности. Стены были влажными, на них стекали струйки жидкости, цвет которой я не мог определить — то ли это была ржавая вода, то ли это была кровь, то ли это была просто концентрированная суть всего говна, которое мы вливаем в унитазы каждый день. Потолок — если это можно было назвать потолком — был низким, давящим, как будто мир решил, что я не достоин даже полноценного пространства, и сжал меня в этой трубе, как презерватив, наполненный отбросами.

Я попытался встать. И вот тут — первый звоночек, первый тревожный звук в моей голове, который сказал: «Мишаня, ты в пиздеце, брат». Потому что я почувствовал, что моих рук нет. Нет, они были, но они были не руками. Я посмотрёл вниз, и вместо привычных, хоть и облезлых от работы конечностей, я увидел… лапы. Лапы паука. Не модельные, не из фильма про Паука-мужика, который снимается в Marvel для детишек, которым мама не разрешила смотреть настоящие ужасы. Нет, это были настоящие, ёбанные, мохнатые, сегментированные лапы, которые заканчивались когтями, царапающими бетон. Я пошевелил одной из них. Она послушно поднялась, и я увидел, как свет от какого-то фонаря, который тускло горел в конце туннеля, отражается от этих волосинок, от этого хитина, от этого… этого *чуда*.

— Что за хуйня? — прошептал я, но вместо привычного голоса услышал что-то другое. Что-то, что было похоже на скрежет металла о стекло, на крик вороны, на звук, который издаёт труба, когда в неё писают. Я попытался снова. — Что за ебучая хуйня?!

Теперь звук был громче, и я почувствовал, как из горла — если это можно было назвать горлом — вырывается что-то вибрирующее, что-то неестественное. Я попытался встать на ноги. Только их тоже не было. Было восемь лап. Восемь, блядь, лап, которые я контролировал с такой лёгкостью, как будто я всю жизнь был пауком, который работал в магазине и дрочил на аналоговые хорроры. Я поднялся. Встал на всех восьми — это было странно, но не сложно. Тело помнило движения, которые я никогда не совершал. Мышцы — если это были мышцы — сокращались в правильной последовательности, и я почувствовал, что могу двигаться. Быстро. Очень быстро. Но сейчас мне нужно было другое.

Я нуждался понять, чем я стал. Это было важнее, чем понять, где я. Потому что если я вдруг оказался в какой-то ебанутой канализации, переродившись в паука — значит, я либо сдох и это ад, либо я попал в какую-то хуйню похуже аниме про перерождение, которое смотрели только те, кто не смог найти настоящих друзей. Я пошёл вперёд, чувствуя, как мои лапы цепляются за мокрый камень, как вибрации от каждого шага передаются по моему новому телу, как я… как я чувствую всё. Всё, блядь, что вокруг. Каждую каплю воды, каждую трещину в стене, каждое живое существо, которое ползает в этой трубе. Я чувствовал крыс, которые прятались в щелях. Я чувствовал насекомых, которые пили эту мерзкую воду. Я чувствовал… я чувствовал страх. Не свой. А их. Они боялись… меня.

Но сейчас я думал о другом. Сначала — облик. Я нашёл лужу. Нет, не просто лужу. Это была целая блядская река, текущая по середине туннеля, вонючая, чёрная, в которой плавали предметы, которые я не хотел опознавать. Я наклонился над ней — и увидел себя. Я увидел то, что сейчас называлось моим лицом. И я, честное слово, обосрался. Не метафорически. Не в переносном смысле. Я почувствовал, как что-то тёплое выходит из моего нового тела, и это был самый человечный момент за всё время.

Лицо — если это можно было назвать лицом — было… блядь, как описать это? Это было как будто кто-то взял моё старое лицо, Михаила, двадцатипятилетнего консультанта из Пятерочки, которого все игнорировали, и засунул его в мясорубку вместе с пауком, с клоуном, со всеми кошмарами, которые я когда-то прятал в глубине своего сознания. Глаз — глаз был один. Один, большой, жёлтый, с вертикальным зрачком, как у змеи. Рот — рот был не ртом, а челюстями, которые были полны зубов. Не человеческих зубов. Острых, длинных, как у акулы, которые смотрели в разные стороны, как будто каждый из них имел своё собственное мнение о том, что происходит. И кожа. Кожа была… блестящей. Слизистой. С такой текстурой, которую я видел только в самых ебучих хоррорах, где бюджет был меньше, чем моя зарплата, но режиссёр умел создавать атмосферу, из которой у нормального человека шерсть вставала дыбом. И у меня встала бы тоже, если бы у меня была шерсть. Но её не было. Был хитин. Было мясо. Было нечто, о чём я не хотел думать.

— Блядь, — прохрипел я, глядя на это отражение. — Блядь, блядь, блядь. Ты серьёзно? Ты, блядь, серьёзно, Вселенная? Я всю жизнь был хорошим мальчиком, который просто хотел посмотреть пару хорроров и сдохнуть в своей койке, а ты меня вот в это превращаешь? В это ебучее недоразумение эволюции?

Отражение смотрело на меня. Оно не мигало. Потому что у него не было век. У него не было ничего человеческого. Но в глубине того жёлтого глаза я видел… я видел себя. Михаила. Того самого, который сидел в своей квартире, дрочил на Kot Begemot и мечтал о том, чтобы кто-нибудь наконец заметил его существование. Но я ошибся. Меня заметил тот алкаш, который воткнул мне нож в гортань. И теперь я здесь, переваритился в эту хуйню.

Паника поднялась во мне, как рвота после пьянки с дешёвой водкой. Я почувствовал, как моё новое тело начинает дрожать, как лапы задёргиваются, как из горла вырывается звук, который был похож на крик, на смех, на плач одновременно. Но я остановил себя. Нет, я не остановил панику. Я просто сказал себе: «Михаил, ты уже мёртв. Тебе нечего терять. И если ты уже в пизде, то почему бы не стать самой большим хуем в этой пизде?» Эта мысль успокоила. Да она была странная, но тем не менее успокоила. Потому что это была мысль, которую я всегда имел. Просто раньше я боялся последствий. А сейчас последствий не было. Потому что я уже последствие.

Для начала — эксперимент. Потому что если я превратился в это, то, может, я могу превращаться и в что-то другое. Не знаю откуда появилась это мысль, она была настолько внезапной, как будто всегда была при мне. Теперь нужно узнать могу ли я превратится в что-то менее… ебанутое. Что-то, что хотя бы не выглядело как кусок дерьма, который откинулся от мамы-богини и решил стать главным злом в канализации. Я закрыл глаз — или глаза? — и подумал о том, как я хотел бы выглядеть…ммм…Бон? Блядь, да, Бон из The Walten Files. Тот самый синий кролик, который был вроде как аниматроником, или он не был им? Я уже не помню. Короче я подумал о нём. О его длинной морде. О его чёрных глазницах. О его челюстях, которые открывались слишком широко. О его голосе, который был одновременно механическим и человеческим.

И я почувствовал. Почувствовал, как моё тело меняется. Это было не больно. Это было странно. Как будто каждая кость, каждая мышца, каждый кусок мяса, который я теперь называл собой, решил, что ему надоело быть тем, что он есть, и стал перестраиваться. Я смотрел на свои лапы — и они сжались, слились вместе, стали чёрными, блестящими, как пластик. Я посмотрел на своё тело — и оно вытянулось, стало прямоугольным, как коробка, из которой достают игрушки. Я почувствовал, как на моём торце появляются глаза. Не глаза. Это были дыры. Чёрные дыры, в которых не было ничего, кроме тьмы. Я подошёл к луже снова. И увидел нового себя.

И да я стал Боном. Не прям копией, не таким, как в видео, что то было от себя так как я не помнил детальную его внешность, но все же самое главное преобразилось, а именно синяя морда, которая была поцарапана, как будто кто-то пытался от неё отбиться. Чёрные глаза, которые смотрели в пустоту. Челюсть, которая открывалась, когда я говорил, и я видел, что внутри нет зубов. Там были провода. И свет. И что-то ещё. Что-то, что пульсировало, как сердце, которое я потерял.

— Вау, — сказал я, и мой голос был похож на голос Бона. На то, что я слышал в видео. Механический. Разорванный. С помехами. — Вау, блядь. Это работает. Я могу быть кем угодно. Чем угодно. Я могу быть своим собственным кошмаром.

Но мысль тут же пришла: а если я могу быть только тем, что страшно? Что если моя сила — это не свобода, а ограничение? Что если я могу быть только тем, что заставляет других писать в штаны? Я закрыл глаза и подумал о прекрасной фее. О том, что я видел в аниме, которое смотрел, когда был молодым и наивным. О крыльях, которые были прозрачными, как мыльные пузыри. О волосах, которые светились. О лице, которое было таким красивым, что от него хотелось плакать. Я подумал. Я напрягся. Я попытался. И ничего. Моё тело осталось Боном. А потом я подумал о другой фее. О той, которая жила в болоте. О той, у которой были крылья, как у летучей мыши. О той, у которой лицо было поцарапано детскими когтями, когда те пытались отбиться от нее. И я почувствовал сдвиг, почувствовал, как мои пластиковые конечности становятся тоньше, как из спины вырастают крылья, которые были покрыты грязью, как моя морда становится заострённой, как изо рта вырастают клыки, длинные, как пальцы ребёнка, который не слушал маму, за это получая пизды по ним.

И… валуя я стал феей. Страшной феей. Феей, которую дети боятся, а не любят. Феей, которая не даёт подарки, а забирает их.

— Итак, — сказал я, глядя на своё новое отражение, которое теперь было похоже на то, что ты видишь на картинках к старым сказкам, которые писали не для того, чтобы дети спали спокойно, а для того, чтобы они понимали, что мир — это говно. — Итак, Михаил. Ты можешь быть только тем, что страшно. Превращаясь в эту поёботу и хуй знает зачем, но теперь это твоя новая сила.

Я засмеялся. Звук моего смеха отражался от стен канализации, и крысы, которые прятались в щелях, разбегались, потому что они поняли, что здесь появился новый хищник. Я был этим хищником. Я был тем, кто будет охотиться.

Но сначала — исследование. Потому что я не знал, где я. Не знал, как здесь ориентироваться. Я не знал, есть ли здесь выход. И не знал, куда идти, чтобы найти тех самых жертв, ведь с моим пробуждением я начал чувствовать голод и инстинктивно знал как удалить его, повернувшись, я полетел вперёд, в глубь туннеля. У меня появилась еще одна идея как понять, что у меня за способности.