Глава 5 — Тот, кто греет

Глава 5. Тот, кто греет

Особняк Коганэи опустел к вечеру. Горничные разошлись по своим комнатам, шеф-повар заперся в кладовой с бутылкой саке и обещал не выходить до утра. На кухне горел только один светильник — над плитой, где снова стояла кастрюля. Юми сидела на табурете у окна и смотрела, как Фегуми разговаривает с Кулинаром.

— Ты можешь говорить? — спросил Фегуми, скрестив руки на груди. Кулинар покачал головой. Он стоял у зеркала, которое они перенесли на кухню, — так ему было привычнее. В полумраке его силуэт казался плотнее, почти живым. Седая щетина, усталые глаза, поварской колпак, сбитый набок.

— Писать? Кулинар кивнул. Протянул прозрачную руку — и на столешнице, прямо на муке, начали проступать буквы. Словно кто-то невидимый водил пальцем.

«Я не помню имени» .

Фегуми прочитал вслух. Юми вздрогнула.

— Совсем? — спросила она тихо.

«Только суп. И её лицо. Она носила синий передник» .

— Она? Кулинар замер. Потом написал медленнее, словно каждое слово давалось с болью:

«Моя жена. Я варил для неё. Каждое утро. Потом она... ушла. А я остался» .

Юми почувствовала, как вода в чайнике на плите дрогнула. Закипать не собиралась, но взволновалась — мелкими, частыми пузырьками.

— Ты умер? — спросил Фегуми без обиняков.

«Не помню. Помню только кухню. И зеркало. И одиночество» .

Фегуми хотел спросить ещё что-то, но Юми покачала головой. Достаточно на сегодня.

— Мы разберёмся, — сказала она твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Обещаю.

Кулинар посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул и растворился в зеркале, оставив после себя только запах корицы и влажный след на муке — будто слеза упала.

Они вышли во двор особняка, когда уже стемнело.

Фегуми закурил — не настоящую сигарету, а свою странную привычку: поджёг кончик пальца и смотрел, как пламя лижет воздух, не обжигая кожу. Юми села рядом на каменную скамью, сложив руки на коленях. Некоторое время молчали.

— Ты как? — спросил Фегуми, не глядя на неё.

— Нормально.

— Врёшь.

Юми не ответила. Она смотрела на его профиль — освещённый слабым огнём, резкий, мальчишеский, но с какой-то странной, не по годам усталостью вокруг глаз. Фегуми был громким, безалаберным, вечно лез не в свои дела. Но он был здесь. Рядом. И когда она смотрела на него, внутри переставало быть тесно. Не сердце билось быстрее. Нет. Просто вода успокаивалась.

— Фегуми, — сказала она.

— М?

— Ты... всегда такой? Ну, просто берёшь и веришь? Мне вот, когда я сказала, что в зеркале кто-то есть, ты не стал спорить. Он пожал плечами.

— А смысл? Ты же не врёшь. Ты вообще врёшь редко. Только когда говоришь «нормально» вместо «хреново». Юми опустила глаза. Щёки защипало — то ли от вечернего холода, то ли от чего-то ещё.

— Я рада, что ты мой напарник, — сказала она очень тихо. Так тихо, что сама не была уверена, прозвучало ли это вслух.

Фегуми погасил огонь на пальце. Повернулся к ней. В темноте его глаза казались почти чёрными, но улыбка — обычной, слегка ленивой.

— А я рад, что ты не пытаешься меня переделать. Прошлый напарник говорил, что я слишком громкий.

— Ты слишком громкий, — согласилась Юми, и в голосе её впервые за день промелькнуло что-то похожее на тепло.

— Вот видишь, — Фегуми встал, отряхнул брюки и протянул ей руку. — Идём? Завтра рано вставать. Будем искать, кто привязал Кулинара к этому зеркалу. Юми посмотрела на его ладонь. Широкую, с обожжёнными когда-то костяшками. Такую, которая всегда тянулась первой — то с чашкой чая, то с рукопожатием, то вот так, просто помочь встать. Она взялась за его руку — и позволила себе на секунду задержать пальцы. Не дольше, чем нужно. Но дольше, чем обычно.

— Спасибо, — сказала она, поднимаясь.

— Не за что, — ответил он и отпустил её руку первым. Осторожно. Чтобы она не подумала лишнего. Они пошли к выходу с особняка — Фегуми впереди, широкими шагами, Юми чуть позади, пряча улыбку в воротник пальто.

В отделе их уже ждал Рендзо «Сухарь».

— Нашёл кое-что, — сказал он без приветствия, пододвигая к ним пожелтевшую газетную вырезку. — Газета «Киото симбун», сорок лет назад. Пожар в ресторане «Золотая ложка». Погиб повар. Имя не указано, но есть деталь.

Он ткнул пальцем в размытую фотографию.

— Видите? На заднем плане — зеркало. То самое, из малой гостиной. Фегуми и Юми переглянулись.

— Значит, Кулинар не просто привязан к особняку, — медленно сказала Юми. — Его привязали. Или он сам себя привязал. К единственной вещи, которая помнила его жену. Рендзо поправил очки.

— Или жена привязала его. Чтобы он не ушёл за ней. Иногда любовь бывает хуже проклятия. В кабинете повисла тишина.

Юми посмотрела на Фегуми. Тот смотрел на вырезку, и в его глазах впервые за всё время она увидела не лень, не насмешку, а что-то другое. Понимание.

— Ладно, — сказал он, пряча газету в папку. — Завтра идём в архив. Будем искать, кто такая «она» в синем переднике.

— А сегодня? — спросила Юми.

— Сегодня я хочу есть, — Фегуми зевнул и потянулся. — И суп Кулинара всё ещё стоит на плите в особняке. Было бы глупо не попробовать.

Юми хотела возразить — нельзя же есть еду, приготовленную духом! — но поймала себя на том, что сама улыбается. Он такой. Безалаберный, громкий, вечно голодный.

Но когда она засматривалась на него — а засматривалась она всё чаще, — то видела не красавчика из снов. Не героя. Не романтического принца. Просто человека, рядом с которым можно молчать. И это молчание не будет тяготить.

В тот вечер они всё-таки съели суп.

Фегуми — две тарелки. Юми — половину одной, но доела до конца, потому что Фегуми сказал: «Не выноси еду из дома Кулинара, это неуважение». Кулинар смотрел на них из зеркала и, кажется, улыбался. А когда они уходили, на муке снова проступили буквы:

«Приходите завтра. Сварганю что нибудь вкуснее» . Фегуми довольно потёр руки. Юми закатила глаза — первый раз за месяц. И это было похоже на счастье.