Глава 1 — Дом?

Глава 1. Дом?

«Корень всех желаний — это одно желание: вернуться домой, быть в покое»

Жан Кляйн

— Эй, Лёша, может уже постучишься в эту грёбаную дверь? Не май месяц на дворе, знаешь ли. Хоть и бабье лето, но уже холодает.

— Успокойся, Ника, дай ему время. В конце концов, дорогой 6 лет дома не был. Естественно, он волнуется.

— Да-да, как скажешь, мамочка. Только если мы тут заболеем, то пеняй на себя.

— Так, сестра, хватит выкаблучиваться. Ты полковник в конце концов или 17-летняя девочка? И затуши сигарету.

— Да не бузи ты так.

С нехотением Вероника бросила сигарету на асфальт и придавила её каблуком берц, чтобы затушить, поправив на лбу прядь длинных золотистых волос.

Пока мои жёны устраивали перепалку, я сжал кулаки, стоял и смотрел на свой частный дом, в котором не был уже около 6 грёбаных лет. Это был обычный кирпичный домик, обнесённый железным, тонким, высоким забором, которых много встречается по территории Руси.

Пока я стоял, меня гложили мысли: как примет меня семья, как пройдёт встреча, как они отреагируют на моё... На то, что у меня 2 женщины? На то, что я стал ветераном боевых действий? Впервые так было страшно возвращаться домой. Как там сестрёнка? Узнает ли она меня? Ей сколько сейчас? 11, наверное? В принципе да, так как мне, наверное, около 16. Почему около? За время моего отсутствия я много чего забыл.

Спустя минут пять было решено, что нечего тянуть кота за причинное место, а надо действовать.

Я достал из внутреннего кармана кителя своё слегка потрёпанное удостоверение, чтобы нажать на звонок, но рука дрогнула. Что если родители разочаруются или погонят с порога? Вдруг я уже для них совершенно чужой человек? В ответ на мою нерешительность Ника ехидно цокнула языком, что вернула меня в реальность. Нет, я слишком далеко зашёл, очень много и многих потерял, чтобы вдруг взять и прямо сейчас отступить.

Палец нажал на звонок, и раздалась длинная трель. Вероника и Кира встали чуть ли не по стойке смирно, поправив портфели, в которых лежали бутылки с алкоголем, подарками и некоторые личные вещи вроде одежды, зубных щёток и тому подобного. Либо мы со счастья нажрёмся, либо с горя. Хотя я предпочитаю первый вариант.

Что-то долго не открывают дверь. А да. Девятый час вечера уже, скорее всего ужинают.

Когда я хотел уже во второй раз позвонить, то дверь начали открывать. И это было самое мучительное. Я чувствовал, как моя спина и руки начали потеть так, как не потели, когда приходилось бежать под выстрелы артиллерии.

Когда дверь открылась, к нам вышел мужчина лет сорока где-то. Мой отец. За время моего отсутствия его кудри сменились уже поседевшим ёжиком, на лбу стали выражены морщины, сам отец осунулся и начал носить очки. Время никого не щадит.

Прежде чем отец что-то сказал, я открыл свой военный билет.

— Младший лейтенант ШДК [прим. Штурмовые десантые корпуса] Белый Алексей Дмитриевич, ветеран боевых действий на Приграничье в составе группы специального назначения «Альфа», вернулся домой.

Отец... Точнее, его реакция была что-то с чем-то. Он в неверии смотрел то на меня, то на мой военный билет широко раскрытыми глазами. Даже очки протёр на всякий случай. На несколько секунд даже подзавис, то открывая, то закрывая рот, как рыба, что меня немного повеселило.

— Бать, ты что, сына родного не признал?

— Сын... Это правда ты?

— Да-да-да, отец, это я. Твой блудный сын воскрес из мёртвых и вот так нагло заявился домой.

Горло опасно сжалось от незнакомой боли. Но мне надо держаться. Пока не настало время слёз. Нет, нельзя.

— Дим, ты там долго? Кто это?

Из дома вышла женщина немного под 40. Это была мать, которая стала как будто бы старее, несмотря на свой всё ещё молодой возраст. Морщины начали покрывать лоб, а длинные волосы, которые раньше были чуть ли не до колен, сейчас были убраны в пучок, зафиксированный шпилькой.

Её взгляд задержался на мне, а глаза так же, как и у отца, начали расширяться, будто перед ней стоял не сын, а призрак, что, наверное, было недалеко от правды, пока она подходила всё ближе. Прежде чем я успел что-либо сказать, меня заключили в крепкие материнские объятия. Мой язык как будто прилип к нёбу: не знал, что сказать, что делать.

Ника и Кира слегка отошли и прислонились к забору, тактично молча, ожидая, пока моё воссоединение с семьёй не закончится.

Я же стоял и не знал, куда деть руки, пока не услышал, как мама начинает всхлипывать, крепче обнимая меня, что и стало последней каплей, чтобы обнять её в ответ и прижать ближе.

— Я дома, мама... Живой и целый. Я. Я очень скучал...

— Сына... Сынок... Спустя столько лет. Мы... Мы думали, что ты умер...

Отец наконец-то дрогнул, и его прорвало. Он шагнул вперёд, заключив меня и маму в объятия, и начал рыдать, как маленький ребёнок, крепче вцепившись в мой китель, так что пуговицы стали впиваться в грудь, будто боялся, что мой приход — это мираж, который должен вот-вот рассеяться.

Держа родителей в объятиях, я чувствовал себя максимально неловко. Хотелось выпустить эмоции, но слёзы никак не шли. Горло сжалось, так будто на кадык кто-то наступил сапогом и давил, а пальцы начали дрожать, вцепившись в мамин халат, как в спасательный круг. Хотя я даже не помнил, когда в последний раз они шли у меня. Видимо, совсем гнилым человеком стал, раз уж даже эмоции нормально проявить не могу.

Пока мы втроём обнимались, из дверного проёма высунулось почти детское лицо — моя сестрёнка, которая из маленькой, слегка пухленькой девочки стала превращаться в стройную красавицу, которая даже сейчас сможет дать фору всем инстаблогершам.

Её глаза недоверчиво прищурились и будто бы вглядывались мне в душу, а лоб нахмурился, будто она пыталась вспомнить, где меня видела, пока не спросила недоверчиво:

— Мам, пап… А почему вы плачете? И кто этот парень?

Её слова были как удар ножом по сердцу. Хотя, конечно, она меня, скорее всего, не помнит. Ей, наверное, лет 6 было, когда я пропал. Не, возможно, и помнит, что у неё был старший надоедливый брат, но, не буду юлить, мне можно было дать и все 20, но никак не 16. Война она не старит. Нееет. Она выжигает человека изнутри, закаляет и делает его совершенно другим. Больше, конечно, внутренне, но внешне тоже бывает узнать сложно.

Родители, как будто не услышав вопроса моей сестры, всё также продолжили плакать и обнимать меня, пока не успокоились. Всё это время я думал о том, как много изменилось, но как много осталось тем же. Мамины духи и шампунь, которые ни с чем не спутать, характерный запах дешёвых от отца, всё такая же лестница к дому, которую он обещал починить ещё до моего исчезновения.

Когда родители отпустили меня и вытерли слёзы, а я перевёл дыхание, так как во время объятий мне казалось, что ещё немного и задохнусь, мама посмотрела на сестру и слегка хрипловато и сбивчиво сказала:

— Кать, это твой старший брат, который... Который пропал...

От слов мамы у Кати глаза полезли на лоб, а телефон упал на пол с глухим стуком.

— В смысле... В смысле мой старший брат... Вы же... Вы же сказали, что он умер... И водили на его могилу!

Вот те на те хрен в томате. Даже не знаю, как и реагировать. С одной стороны, я понимаю родителей, а с другой было очень больно и обидно, что меня похоронили раньше времени. Ладно, не буду забивать себе этим голову. Да и к тому же можно будет сфоткаться на своей же могиле. Не каждый может похвастаться этим. Хотя заявись я на свои же похороны, это было бы сильно, но, к сожалению или к счастью, я опоздал.

— Кать, как видишь, я живее всех живых. Твой крутой старший брат пришёл.

Я выдавил из себя слабую улыбку, смотря сестре в глаза.

— Очень крутой старший брат, который пропал фиг знает когда и куда. И что, мне теперь плясать от счастья?

— Екатерина, ты как разговариваешь?! — повысила голос мама.

— Не ну а что? Я его даже помнить не помню.

— Но всё равно, он же твой брат... — пыталась продолжить спор мама.

— Всё нормально. Я понимаю её, — успокоил я маму, положив руку ей на плечо.

Конечно, я понимал, что примерно такая реакция и будет, но всё же было больно слышать такое.

— Оно и видно, как понимаешь, — подобрав свой телефон, Катя ушла обратно в дом, а через несколько секунд раздался громкий хлопок закрывающейся двери, от которого у меня дёрнулись пальцы.

Я стоял как вкопанный, пытаясь переварить такую реакцию сестры. Хотелось что-то крикнуть, что-то сделать, даже если это разбить кулак о стену, но сил хватило лишь на тяжёлый вздох.

— Дай ей время привыкнуть, — положила руку мне на плечо Вероника.

— Знаю... Ладно, похрен. Разберёмся как-нибудь.

В это время в одном из окон загорелся свет, а после Катя, не посмотрев на нас, занавесила шторы. Но я заметил — окно было открыто. Явно не на проветривание.

Родители же в свою очередь тяжело вздохнули, а потом отец начал смотреть то на Веронику, то на Киру.

— Сын, а женщины твои... Сослуживцы?

— Женщины.

Мама удивлённо несколько раз моргнула и спросила, как будто я сказал на непонятном языке.

— Кто прости?

— Женщины. Но считай, что жёны, — я показал свою правую руку, на безымянном пальце которой было надето простенькое обручальное кольцо с двумя небольшими бриллиантами, а Ника и Кира тоже продемонстрировали свои безымянные пальцы правых рук, — Вероника — полковник, а Кира — подполковник, — поочерёдно представил я своих женщин.

Мама и отец в шоке переглянулись друг с другом, широко раскрыв глаза, явно не ожидая такого поворота. Я в свою очередь, как будто слышал, как ломается мировоззрение родителей.

— Так, хватит мёрзнуть на улице. Лучше дома поговорим

Я решил взять инициативу в свои руки, воспользовавшись шоковым состоянием родителей. Да подло, да низко и некрасиво, но что поделать, не стоять же мёрзнуть на улице?

Родители как будто под гипнозом молча пропустили нас в дом, где я в прихожей впервые за три дня пути снял новенькие неразношенные берцы. Мозоли уже лопнули на первом дне пути, а кровь прилипла к чёрным носкам, которые скрывали весь ужас, но не боль.

Скинув свой рюкзак и повесив китель, я помог своим командиршам снять портфели и кители, а после подставил своё плечо, чтобы им было удобнее. Готов поспорить, они также сейчас мучаются с ногами, но были раны и хуже, особенно шрам, проходящий через глаз на пол лица у Вероники. Конечно, она так и так красивая девушка, но всё же... До сих пор иногда в воспоминаниях всплывают кадры от взорванной палатки. Так, всё хватит.

Не обращая внимания на боль в ногах, мы с девочками прошли на кухню. Судя по уже расставленным тарелкам, дело шло к ужину.

— Кать, иди есть! — позвал отец.

Ответа не последовало.

— Екатерина, твою налево! — раздражённо повторил он.

Вздохнув, отец вышел из кухни. Пока мы с жёнами доставали роллы и алкоголь из портфеля, а мама ставила на стол бокалы и приносила дополнительные стулья, из коридора донёсся приглушённый разговор:

— Катюш, иди за стол.

— Не хочу.

— Послушай… — отец сделал паузу, и по звуку я представил, как он почесал затылок, подбирая слова. — Я понимаю, для тебя это шок. Но, может, дашь ему шанс? Уверен, у него были на то большие причины.

— Настолько «большие», что он за всё это время даже ни слова не написал, а потом объявился с двумя женщинами?

— Не знаю… — в его голосе слышалась усталость. — Но всё же стоит хотя бы выслушать. Пожалуйста.

Повисла тишина. Такая, что я услышал, как где-то за стеной щёлкнуло отопление.

— Ладно… — сухо сказала Катя. — Послушаю.

— Спасибо… — отец, кажется, выдохнул с облегчением.

Катя и отец зашли на кухню, когда всё было готово, а я и девочки, не дождавшись пока все придут, уже сидели на против двери, попивали потихоньку виски из стакана и жевали роллы под неодобрительный взгляд мамы, не обращая на него внимания.

Сестра села в самый угол подальше ото всех, положив телефон треснувшим экраном вниз, и начала смотреть в тарелку, как будто пыталась прожечь в ней дыру взглядом.

Отец, тихо вздохнув, налил себе настойки, а маме — вина.

— Приятного аппетита и за встречу, — сказал я с набитым ртом, подняв полупустой бокал.

Все кроме Катьки чокнулись и осушили свои бокалы, после обновив их.

Как только я закончил наливать себе и передал бутылку Кире, то сразу же осушил полбокала одним глотком, пока родители в недоумении наблюдали за нами.

За столом воцарилась тишина. Только шарканье палочек нарушало тишину, или случайно сорвавшийся у кого-нибудь ролл, который плюхался в соевый соус.

Точнее, я специально ничего не говорил, чтобы, когда родители уже были под шафэ, сами первые начали диалог. Так им будет проще переварить правду обо мне. Даже если она будет без больших подробностей, а местами и недоговорённая. Уж что-что, а под трибунал за даже случайное раскрытие гостайны мне или девочкам не хочется.

Но родители всё молчали и молчали, хотя плечи отца уже были расслаблены, а его взгляд был немного расфокусирован. Мама тоже уже была слегка пьяненькой и больше времени смотрела на бокал с вином, держа его в руках, нежели пила из него. Ладно, переходим тогда к плану Б.

Отложив уже пустую тарелку, я полез в свой портфель и достал три пакета, в которых лежали подарки. Именно из этих пакетов портфель и был таким большим и тяжеловатым.

Родители и Катька переглянулись, как бы спрашивая друг у друга, что я задумал. Вероника и Кира же молча обновили им бокалы, уже поняв, к чему всё идёт.

— И так, — я встал, держа пакеты в руках, — так как мною было пропущено много праздников, то считайте эти подарки как небольшим извинениям.

Глаза у Катьки засверкали при виде подарочных пакетов, как у кошки, увидевшей полную открытую фуру рыбы, которую никто не охранял, но также быстро она сделала незаинтересованное лицо, а родители находились в недоумении. Прежде чем я успел вручить подарки, мама начала протестовать.

— Сынок, ты что, не надо было! Мы просто рады, что ты вернулся.

— Вот именно, Лёш, это уже излишне, — вторил ей отец.

Да что ж такое. В каком месте излишне? Не порядок.

— Так, всё. Отставить. Возражения не принимаются. И мне они за ненадобностью, так что принимайте и не отказывайтесь.

Сдавшись родители приняли свои подарки, а Катьку мне пришлось ещё раз позвать, чтобы она взяла свой пакет.

— Ну... раз уж купил, — мама неуверенно держала пакет так, как будто боялась, что он испарится, но в её глазах читался вопрос: «Где ты взял деньги?». Уж поверь, мама, тебе лучше не знать.

— Давайте, открывайте.

Несмотря на недавний протест, родители вскрывали подарки с тем же азартом, что и Катька — разве что делали это чуть сдержаннее. Похоже, их «не надо было» было чистой вежливостью.

Мама осторожно разворачивала пакет, будто там лежало что-то, что может взорваться, если дернуть не за ту сторону. Отец, наоборот, расправился с упаковкой одним чётким движением — и в глазах тут же мелькнуло мальчишеское «Ух ты!», которого я не видел уже много лет. Он вертел в руках новенький набор инструментов и полный комплект для пайки — от отвёрток до пинцетов и канифоли.

Мамино лицо в секунду сменило недоумение на шок, а потом на восторг. Её пакет был набит кремами, косметикой, инструментами для ногтей и прочими штуками, которые я сам вряд ли бы отличил друг от друга. Спасибо моим женщинам, что помогли собрать этот арсенал.

Катя же пошла по методу «вскрытие на живую» — пакет треснул в её руках, как будто внутри был последний кусок хлеба в голодный год. Когда же содержимое показалось на свет, глаза сестры полезли на лоб: новенький Санстар, гора сладостей, аксессуары — часы, наушники, чехлы и две зарядки. Потому что, как оказалось, базовая комплектация у современных телефонов на столько ущербная, что хоть рыдай.

Отец смотрел на подарки с непониманием, будто пытался просчитать, сколько всё это стоит. Для него это, наверное, огромные деньги. Для меня — просто вещи. Цифры на счету не пахнут кровью, значит, и смысла в них мало. Я знал, что за войну через мои руки прошло больше, чем он заработает за всю жизнь, но мне это ничего не говорило. Деньги — удобный инструмент, не больше. Надеялся только, что он не начнёт задавать вопросы про источник. Объяснять, как продаются генералы обратно своим же семьям — лишнее.

Но он промолчал, и это было правильно: в некоторых темах тишина всегда дешевле слов.

Мама же, видимо отойдя от подарков, как-то начала всматриваться в Веронику и Киру, нахмурив лоб, из-за чего мои жёны напряглись. Им очень не нравилось, когда их рассматривали так, будто они товар с витрины. Особенно напряглась Вера. После получения шрама она терпеть не могла вопросы про возраст, ведь тот, по её словам, накинул 5 лишних лет к виду.

Я быстро кивнул им, давая понять, что всё нормально и не надо агрессировать.

— Вот как увидела, хотела спросить, сына, а сколько моим невесткам-то лет?

— В душе им обеим 18, а по паспорту Веронике — 28, а Кире — 25.

Мой ответ пришёл незамедлительно, а лица родителей сначала зависли, а после отец подавился, а брови мамы взлетели вверх. Сестрёнка же больше уделяла внимание новому телефону, будто не услышала. Только пальцы дрогнули, а так сделала вид, что ей всё равно.

— Подожди, подожди, а как так получилось? Да и вообще, как вы познакомились? Да и в конце концов, где ты пропадал всё это время?!

О, всё. Маму прорвало на расспросы. Правда, с неким опозданием, но всё же. Да и я был готов к этому.

— Слушай, Кать, — начал я, стараясь говорить спокойно и без давления, — Ника, кажется, хотела тебе показать несколько прикольных функций на телефоне. Может в зале посидите поговорите?

Катька сделала вид будто не услышала. Видимо решила, что если игнорировать меня, то отстану? Может всыпать ей по первое число?

Так стоп... Какое к чёрту всыпать? Она же ребёнок блин. Да и кем я буду после этого в глазах погибших сослуживцев?

— Кать, — позвал я на этот тише, но более настойчиво.

— Чего тебе?

— Говорю, может с Никой посидите в другой комнате? Она довольно хорошо разбирается во всём вот этом вот.

За столом воцарилась тишина и все взгляды были прикованы к сестре.

— Ц, хорошо, — несколько обижено, но Катька согласилась на мою просьбу.

— Спасибо и прости...

— Да к чёрту твои извинения.

Я сжал кулаки, чувствуя, что внутри нарастает непонятная ярость от такого отношения, но, когда выдохнул, сестра уже практически выбежала с кухни.

Вероника молча поднялась и, допив залпом виски, пошла за Катькой, перед этим сжав нежно моё плечо.

Чтобы я без неё делал? Она из нас троих больше всего умеет и даже любит общаться с детьми. А дети тянутся к ней, несмотря на шрам на лице. Мы с Кирой всегда удивлялись её харизме и иногда называли 'мамочкой'.

Я проводил взглядом свою жену, пока она не скрылись за дверью, и выдохнул. Отлично, теперь можно будет рассказать всё то, что со мной произошло за шесть лет моего отсутствия.

Я глубоко вздохнул. Рассказать сейчас правду — это значит поставить все деньги на чёрное. Либо у нас будут нормальные отношения и меня смогут принять, либо же меня погонят из дома как монстра.