Глава 5 — По следам убийцы

Утро пришло серым.

Не дождливым, не холодным по-настоящему, но таким, от которого в доме сразу становилось ясно: день не собирается быть добрым. Свет просачивался через ставни узкими полосами, цеплялся за пыль, за край стола, за засохшее пятно супа на полу и за старую лавку, на которой Айвен опять провёл ночь криво, неудобно и с такой злостью на собственное гостеприимство, будто оно было живым врагом.

Наверху Лиса спала.

После того как он усыпил её, она почти не шевелилась. Только иногда пальцы сжимали край покрывала, словно она даже во сне искала нож. Айвен поднимался дважды. Первый раз — проверить рану. Второй — убедиться, что она дышит. Оба раза стоял у кровати дольше, чем собирался, а потом спускался вниз и ругал себя за лишнюю мягкость.

Теперь в доме было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как в печи оседает зола.

Айвен сидел за столом, подпирая лоб рукой, и смотрел на зелёную банку, которой ещё не было.

Точнее, смотрел на место, куда она должна была лечь.

Он не любил просить. Ещё сильнее не любил, когда просьбу выполняли люди, связанные с прошлым. Но вчерашняя рана Лисы, ксонская пластина в её одежде, странная охота и слова Ларгона про королевскую кровь заставили его достать из памяти то, что он надеялся больше не использовать. Если эльхе станет хуже, обычных трав может не хватить. А если в её крови действительно было что-то от старших домов, человеческие отвары могли не просто не помочь, а сделать хуже.

Значит, нужна была зелёная банка.

Значит, нужен был Эннон.

Айвен поморщился, поднялся и потянулся за кружкой. Кружка оказалась пустой.

— Великолепно, — сказал он. — В доме раненая эльха, за лесом шляются церковники, меч разговаривает со стенами, а воды нет. Вот это порядок.

Он вышел на крыльцо.

Воздух был влажный. Трава у ступеней темнела от росы, на поленнице блестели мелкие капли, а от реки тянуло холодком. Над водой лежал низкий туман, не плотный, а рваный, будто кто-то ночью пытался накрыть берег белой тканью, но поленился закончить. Лес стоял тихо, но не пусто. После ночного волчьего воя тишина казалась осторожной. Не спокойной. Именно осторожной.

Айвен поправил красную повязку.

Завязал её ниже обычного. Сам заметил это, тихо выругался и всё равно оставил как есть.

Пусть будет ниже.

Он взял у двери плащ-пальто, накинул на плечи, спустился с крыльца и пошёл к мосту. Не торопясь. Дом за спиной остался закрытым, но в этот раз Айвен не стал проверять дверь трижды. Проверил два. Потом почти вернулся за третьим разом, остановился, посмотрел на дверь с раздражением и пошёл дальше.

— Стареешь, — буркнул он себе. — Скоро с задвижкой разговаривать начнёшь.

Река шумела у камней, перебирала мелкую гальку, тащила по течению листья и веточки. Старый мост скрипел на ветру, но держался. Айвен остановился не на середине, а на своей стороне, возле пня, который давно использовал вместо стола, когда не хотел пускать людей ближе к дому. Пень был широкий, мшистый, с трещиной посередине. На нём можно было оставить вещь, деньги, письмо, банку, да хоть чужую совесть, если кто-то притащил бы её в пригодном виде.

Айвен постоял, прислушиваясь.

Сначала услышал воду. Потом птицу. Потом ветку, сломанную не зверем.

Через мост шёл человек.

Крепкий, низко посаженный в плечах, с коротким ирокезом и густой бородой, в которой уже застряли хвоя и дорожная пыль. На нём была тёплая куртка из звериной шерсти, грубая, удобная, явно пережившая не один поход. Сапоги мокрые по краю, штаны в грязи, ремни затянуты туго. Он двигался уверенно, но чем ближе подходил к Айвену, тем осторожнее становился его шаг.

Эннон.

Айвен узнал его сразу. Не по лицу даже. По походке человека, который привык нести чужие поручения так, будто от этого зависит не награда, а жизнь. И по тому, как он остановился перед мостом на короткое мгновение, прежде чем перейти последнюю доску. Будто вспомнил, что впереди не просто бывший капитан, а человек, к которому лучше не подходить без причины.

Эннон перешёл мост, остановился на расстоянии и поклонился.

— Приветствую капитана Крестоносцев.

Айвен посмотрел на него.

— Ты же знаешь. Без рукопожатий.

Эннон чуть заметно дёрнулся, будто его поймали на мысли, которой он ещё не успел сделать движение. Рука у него действительно была готова подняться. Не для наглости. По привычке. По старому уставу. При встрече с братом, старшим, капитаном, человеком, который когда-то вёл Орден через такие места, куда нормальные люди даже взглядом не лезли.

Он быстро убрал руку.

— Простите, капитан.

— И без “капитана”.

— Да. Господин Айвен.

— Тоже звучит так, будто я сейчас заставлю тебя чистить конюшню.

Эннон не понял, шутка это или предупреждение, и выбрал молчание. Правильный выбор.

Айвен кивнул на пень.

— Принёс?

Эннон снял с плеча небольшую кожаную сумку, развязал ремешок и достал цилиндрическую банку. Та была невысокой, зелёного цвета, с мутным стеклянным блеском. Не совсем стекло. Не совсем металл. На поверхности под утренним светом проступали тонкие прожилки, как у листа, если смотреть на него против солнца. Пробка была запечатана тёмным воском, поверх которого отпечатали маленький знак: три тонких линии, сходящиеся в одну.

От банки пахло травой, сырой землёй и чем-то резким, почти лекарственным. Запах был такой сильный, что даже река не перебивала.

Эннон протянул банку.

Айвен не взял.

Несколько секунд они стояли так: Эннон с вытянутой рукой, Айвен с неподвижным взглядом.

Потом Айвен сказал:

— Будь добр, положи на пень.

Эннон опомнился.

— Да. Конечно.

Он аккуратно поставил банку на пень, словно боялся, что если ударит дном слишком резко, проснётся что-то плохое. Отступил на шаг. Айвен подошёл только после этого. Осмотрел печать. Наклонился, понюхал, но не коснулся.

— Свежая?

— Насколько возможно. Ларгон велел достать самую крепкую. Для эльхов… — Эннон замялся. — Для тех, у кого кровь старших домов, лучше разбавлять.

Айвен медленно поднял глаза.

Эннон понял, что сказал лишнее.

— Я не знаю, кто у вас, — быстро добавил он. — То есть я не утверждаю. Мне просто велели предупредить.

— Тебе много чего велели?

— Достаточно.

— Плохо.

Эннон опустил взгляд.

Айвен выпрямился. Рука сама потянулась к банке, но он остановил движение. Сначала достал из кармана две серебряные монеты и положил их на пень рядом.

Эннон посмотрел на монеты так, будто Айвен положил туда отрезанные пальцы.

— Что это?

— Деньги.

— Я понимаю.

— Тогда вопрос странный.

— Вы смеётесь?

— Нет.

Айвен взял банку только после того, как монеты уже лежали на пне. Поднял её, повертел в пальцах, проверил, не повреждена ли печать.

Эннон стоял неподвижно. Лицо у него стало напряжённым, почти испуганным.

— Капи… — он осёкся. — Айвен. Это поручение Ларгона. Я не могу брать с вас плату.

— Можешь.

— Но…

— Две серебряные.

— Это неправильно.

Айвен посмотрел на него уставшими красными глазами.

— Неправильно — это когда один человек лезет в чужую жизнь через другого и думает, что старые клятвы всё ещё заменяют цену. Ты принёс вещь. Я плачу. Всё просто.

Эннон не сразу протянул руку к монетам. Ему явно хотелось сказать, что между ними не бывает “просто”. Что если Ларгон отправил его к Айвену, значит, за этим стоит не торговля, не банка, не две серебряные, а что-то больше. Но он слишком хорошо знал, с кем говорит. Айвен поставил границу. Видимую. Холодную. На пне между банкой и монетами.

Эннон забрал серебро.

— Спасибо.

— Не благодари так, будто я тебя проклял.

— Простите.

— И не извиняйся так, будто я уже начал.

Эннон совсем немного улыбнулся. Нервно, почти беззвучно. Улыбка быстро исчезла.

Айвен спрятал банку в карман плаща.

— Как Ларгон?

— Жив.

— Он всегда жив.

— Тогда… как обычно.

— Плохо, значит.

Эннон отвёл взгляд к реке.

— Он сказал, вы так ответите.

— Он слишком много говорит для человека, которого здесь нет.

— Он просил передать, что в Посеках нельзя больше считать ничего случайным.

Айвен помолчал.

Река шумела. Туман над водой понемногу рвался на свету. На другом берегу, где тропа уходила к деревне, из кустов вылетела маленькая птица и сразу пропала между деревьями.

— А он сам где? — спросил Айвен.

— Далеко.

— Это не ответ.

— Достаточно далеко, чтобы не успеть быстро. Достаточно близко, чтобы узнать, если всё станет хуже.

Айвен хмыкнул.

— Вот теперь похоже на Ларгона. Сказать так, чтобы вроде ответил, а вроде хочется кинуть в него сапог.

Эннон снова почти улыбнулся, но тут же стал серьёзным.

— Он велел мне идти к барону.

Айвен не изменился в лице.

Только пальцы на краю плаща сжались чуть крепче.

— Зачем?

— Не знаю полностью.

— Врёшь?

— Нет. Мне дали часть приказа.

— Удобно.

— Для меня — нет.

Айвен смотрел на него долго. Эннон выдержал взгляд, хотя это далось ему тяжело. Он боялся Айвена, но не так, как боятся чудовища. Скорее как боятся старшего брата своего господина, который когда-то мог приказать миру остановиться, и мир на секунду думал, не послушаться ли.

— Барон мёртв, — сказал Айвен.

Эннон побледнел.

Не сильно. Но достаточно.

— Вы знаете?

— Нет.

— Тогда почему…

— Потому что с ночи слишком тихо со стороны замка. Потому что Варн не прислал никого к моему дому после того, как Марк наверняка донёс. Потому что меч орал так, будто ему хвост прищемили. И потому что Ларгон послал тебя к барону именно сейчас.

Эннон молчал.

Айвен устало потёр переносицу.

— Ларгон был уверен?

— Он сказал проверить.

— Это значит — был уверен.

Эннон не стал спорить.

Айвен посмотрел через мост в сторону деревни. Там, за лесом, жили Посеки. Там староста наверняка уже ругался с кем-нибудь над мешком монет, Степан чесал затылок, Петя спорил с женой из-за кур, а люди ещё не знали, что над их баронством висит пустое место вместо власти.

— Скажешь ему, — произнёс Айвен, — что я не полезу.

Эннон поднял взгляд.

— Он сказал, вы так скажете.

— Тогда передай, что он умный и всё равно идёт к чёрту.

— Это тоже передать дословно?

— Особенно дословно.

Эннон кивнул.

Несколько секунд они стояли молча. Потом Эннон всё-таки спросил:

— Вы даже не спросите, зачем я здесь на самом деле?

Айвен посмотрел на него.

Вопрос был не глупый. Слишком прямой, может быть, но не глупый. Эннон пришёл не только с банкой. Ларгон не тратил людей на простые поручения, особенно сейчас. У Эннона была тайная миссия. Возможно, к барону. Возможно, к Айвену. Возможно, к Лисе, которая сейчас спала у него в доме и понятия не имела, насколько сильно из-за неё начал ломаться мир.

Айвен мог спросить.

Должен был.

Не спросил.

— Я уже не капитан.

Эннон опустил голову.

— Понял.

— Нет, — сказал Айвен. — Не понял. Но сделаешь вид. Это уже близко.

Эннон поклонился.

На этот раз Айвен не стал поправлять.

— Береги дорогу, — сказал Эннон тихо.

Айвен усмехнулся.

— Дорога пусть сама себя бережёт. Я сегодня занят.

Он развернулся и пошёл к дому.

Эннон остался у моста, держа в кармане две серебряные монеты, которые всё ещё казались ему неправильными. Он смотрел вслед Айвену, пока тот не поднялся на крыльцо и не исчез за дверью.

Дом лесника снова стал закрытым.

Но теперь Эннон точно знал: за этой дверью было не просто прошлое капитана.

Там была причина, по которой Ларгон начал торопиться.

Он перешёл мост обратно, не оглядываясь, и пошёл в сторону Посекей. Туман поднимался от реки, цеплялся за сапоги, за траву, за край звериной куртки. В лесу уже пели птицы, но Эннону всё равно казалось, что где-то далеко впереди его ждёт не день, а холод.

Тот самый, о котором Ларгон предупредил слишком поздно.

В ратуше Посекей пахло мокрой бумагой, старым деревом и чужими долгами.

Староста сидел за столом с таким лицом, будто всю деревню придумали лично против него. Перед ним лежал мешок с монетами, перетянутый грубой верёвкой. Мешок был не очень большой, но выглядел тяжёлым. Не по весу даже, а по смыслу. В нём лежала мзда, баронская доля, деревенская покорность и всё то, что люди отдавали наверх, чтобы сверху пока не спустились с плетьми, приказами и лишними вопросами.

Степан стоял напротив стола и смотрел на мешок так, будто тот мог укусить.

— Староста, — сказал он осторожно, — а может, Мефодия?

Староста поднял глаза.

— Что Мефодия?

— Ну… послать.

— Куда?

— К барону.

— Мефодия?

— Ага.

Староста несколько секунд молча смотрел на него. Потом медленно положил перо на стол.

— Степан.

— Чего?

— Ты сейчас предложил отправить к барону человека, который в прошлый раз умудрился спорить с писарем о том, как правильно считать мешки, хотя сам считать умеет только до тех пор, пока пальцы не кончатся?

Степан почесал затылок.

— Ну зато говорит он складно.

— Он говорит много. Это разные вещи.

Староста подвинул мешок к краю стола.

Монеты внутри тихо звякнули. Степан вздрогнул, будто это был не звук серебра, а цепь.

— Возьмёшь деньги, дойдёшь до замка, передашь управляющему или кому там барон велит, получишь отметку и вернёшься. Всё.

— А коли разбойники?

— Какие разбойники?

— Ну… лес. Дорога. Деньги. Мало ли.

— Если бы разбойники знали, сколько там денег, они бы тебе ещё свои добавили из жалости.

Степан насупился.

— Всё равно деньги.

— Деревенские деньги. Не королевская казна.

— А зверьё? Волки нынче ночью выли так, что у меня жена проснулась и сказала, что если я не закрою ставню, она меня сам к волкам отправит.

Староста потер переносицу.

— С тобой пойдёт человек.

Степан сразу оживился, но ненадолго. В памяти, как заноза, всплыл дом лесника, красная повязка и голос Айвена.

— Тот?

— Какой тот?

— Ну… который у реки. С повязкой.

— Нет.

— Слава Высшему.

— И не радуйся так громко, у Высшего слух хороший.

Степан виновато опустил глаза.

Староста откинулся на спинку стула. Стул скрипнул, но выдержал. У стены стояла старая карта окрестностей, на которой замок барона был нарисован слишком большим, Посеки слишком круглыми, а Приграничный лес — зелёным пятном, будто художник устал и решил, что сойдёт. Староста посмотрел на карту, потом на мешок, потом снова на Степана.

— С тобой пойдёт Эннон. Человек от князя.

Степан моргнул.

— От князя?

— Да.

— А зачем ему к барону?

— Если бы мне хотели сказать, сказали бы.

— Тайное дело?

— Видимо.

— А он кто? Церковник? Солдат? Сборщик? Палач?

— Степан.

— Что?

— Закрой рот.

Степан закрыл. Ненадолго.

— Просто странно всё это, — сказал он уже тише. — Сначала лесник с повязкой, потом эльху по лесу гоняют, потом этот от князя, теперь деньги к барону. И волки.

Староста взял мешок и сунул ему в руки.

Степан едва не уронил его.

— Вот. Держи. Чувствуешь?

— Тяжёлый.

— Это не тяжесть. Это ответственность. Донесёшь — молодец. Потеряешь — я тебя сам закопаю за ратушей, а сверху посажу репу. Хоть польза будет.

— Староста…

— Не балаболь. Иди.

Степан прижал мешок к груди.

— А если этот Эннон окажется тоже каким-нибудь… ну…

— Каким?

— С крестом.

Староста посмотрел на него устало.

— Если окажется, будешь вежливым. Очень.

— А если без?

— Тоже будешь вежливым. Он от князя.

— Понял.

— Сомневаюсь. Но иди.

Степан вышел из ратуши, всё ещё прижимая мешок к себе. На улице деревня жила обычным утром. У колодца ругались две женщины, доказывая друг другу, чья очередь была вчера. Петя, весь в соломе и с царапиной на щеке, наконец чинил курятник под надзором жены, которая стояла рядом с таким видом, будто руководила осадой крепости. Дети гоняли палкой обруч, собака лаяла на пустое место, а из пекарни тянуло хлебом.

Всё было слишком обычным.

Степан поправил ремень, переложил мешок под мышку и пошёл к выходу из деревни. На каждом шаге монеты внутри тихо звякали. Ему казалось, что вся улица слышит этот звон. Даже куры, наверное, понимали, что он несёт деньги. Особенно куры Пети. У тех глаза были подозрительно умные.

У ворот его ждал Эннон.

Без Айвена рядом он выглядел иначе. Крепче. Тяжелее. Не испуганным оруженосцем у моста, а человеком дороги, который знает, зачем пришёл, и не хочет тратить лишние слова. Звериная куртка делала его шире в плечах. Борода скрывала половину лица, ирокез торчал коротко и упрямо, как щетина на хребте злого кабана. На поясе висел нож, а на ремнях — несколько маленьких сумок. Степан сразу решил, что в одной из них точно лежит что-то церковное, опасное или невкусное.

— Ты Степан? — спросил Эннон.

— Я.

— Деньги взял?

Степан похлопал по мешку.

— Взял.

— Тогда идём.

— А благословение?

Эннон остановился.

— Что?

— Ну… перед дорогой. Вдруг вы церковник.

— Я не церковник.

— А-а. Тогда ладно.

Эннон посмотрел на него так, будто понял, что день будет длиннее, чем хотелось.

Они вышли за ворота.

Дорога к замку барона сначала шла вдоль полей. Земля была сыроватой, местами расползалась под сапогами, колеи от телег блестели мутной водой. На дальнем участке двое мужиков поправляли изгородь, махнули Степану рукой, но тот ответил не сразу. Всё прислушивался к мешку. Монеты звякали. Вроде тихо. Но для его нервов — как колокол.

Поля быстро закончились. Начался лес.

Не тот глубокий участок, где стоял дом Айвена, но всё равно Приграничный. Деревья здесь росли реже, дорога была шире, потому что по ней ходили телеги к замку. И всё же света стало меньше. Кроны закрывали небо, влажная хвоя пахла резко, под ногами шуршали старые листья. Где-то справа каркнула ворона. Степан вздрогнул.

Эннон шёл впереди, не оглядываясь.

— Сударь, — начал Степан после десяти минут молчания.

— Что?

— Долго ещё?

— Ты из Посекей?

— Ну да.

— И не знаешь дороги к замку?

— Знать-то знаю. Просто спросил.

— Зачем?

Степан задумался.

— Чтобы не молчать.

Эннон не ответил.

Они прошли ещё немного. Лес стал тише. Слишком тише, на Степанов вкус. Обычно у дороги к замку было больше жизни: где-то скрипнула бы телега, кто-то ругнулся бы на лошадь, с ближайшей фермы донёсся бы стук, лай, людские голоса. Сейчас слышались только их шаги и редкие птицы.

— Один бы я тут не пошёл, — сказал Степан. — Ни за какие деньги.

Эннон покосился на мешок.

— Но идёшь.

— Так не за мои.

— Удобно.

— Не очень. Если потеряю, староста обещал меня закопать и репу посадить.

— Репа полезная.

Степан посмотрел на него с подозрением.

Эннон не улыбался.

— Вы шутите или правда так думаете?

— Да.

— На какой вопрос?

— Под ноги смотри.

Степан посмотрел и вовремя обошёл корень. Хотел сказать спасибо, но решил, что лучше не надо. Человек от князя явно не любил лишние слова. Или любил, но глубоко внутри, где никто не видел.

Через некоторое время Степан всё равно не выдержал.

— А вы за каким делом к барону?

— Не твоего ума.

— Тайная миссия?

— Если тайная, зачем спрашиваешь?

— Ну вдруг вы бы сказали.

Эннон остановился так резко, что Степан чуть не врезался ему в спину.

— Слушай сюда. Я иду к барону. Ты несёшь деньги. Твоя задача — довести мешок, не потерять язык, ноги и остатки ума. Моя задача тебя не касается. Понял?

Степан кивнул.

— Понял.

— Хорошо.

Эннон снова пошёл.

Степан выдержал почти минуту.

— А если ума уже немного?

— Тогда береги остатки особенно.

Степан решил, что это всё-таки была шутка, и даже немного успокоился.

Дорога начала подниматься. Между деревьями стали видны серые камни холма, а чуть дальше — верхушки башен замка. Обычно отсюда уже можно было услышать жизнь: кузнечный стук у хозяйственных построек, голоса стражников, лай собак, блеяние овец на склоне. Иногда ветер доносил запах дыма и варёного зерна.

Сегодня не было ничего.

Даже вороны молчали.

Эннон замедлил шаг.

Степан тоже. Не потому что понял, а потому что Эннон замедлился, а значит, случилось что-то плохое. С людьми вроде Эннона лучше доверять их спине.

— Что такое? — прошептал Степан.

Эннон поднял руку.

Степан сразу закрыл рот.

У дороги, на траве, лежал иней.

Тонкий. Почти прозрачный. Белая корка обнимала каждую травинку, хотя солнце уже поднялось достаточно высоко, а утро не было морозным. Степан присел, хотел потрогать, но Эннон резко сказал:

— Не трогай.

— Это что?

— Холод.

— Я вижу, что не мука.

Эннон медленно посмотрел на него.

— Молчи.

На этот раз Степан послушался без обиды.

Они пошли дальше.

Иней становился гуще. Сначала только по краям дороги, потом на камнях, потом на нижних ветках кустов. Под сапогами начала похрустывать белая корка. Воздух изменился. Пахло уже не хвоей и землёй, а мокрым камнем, железом и зимой, которая пришла не в своё время.

Степан прижал мешок к груди.

— Сударь…

Эннон не ответил.

Ворота замка показались за поворотом.

Они были открыты.

Не распахнуты торжественно. Не приоткрыты для телеги. Одна створка висела криво, вторая была покрыта инеем и тянула за собой обломок цепи. На земле перед воротами чернели следы. Сначала Степан подумал, что грязь. Потом понял, что грязь не бывает такой тёмной на снегу.

У ворот не стояла стража.

Вообще никто не стоял.

Эннон остановился.

Степан сделал ещё шаг и тоже замер.

Изнутри замка тянуло холодом. Не обычной прохладой каменных стен. Холод шёл наружу, как дыхание из погребальной ямы. Медленно, ровно, без ветра.

— Может… — Степан сглотнул. — Может, они праздник какой устроили?

Эннон посмотрел на открытые ворота.

— Со снегом?

— Ну… богатые люди странные.

Эннон снял с пояса нож.

Движение было спокойным. От этого Степану стало совсем плохо.

— Держись за мной, — сказал Эннон.

— А может, я тут подожду?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если кто-то живой выйдет оттуда, я хочу знать, где ты.

— А если мёртвый?

Эннон вошёл в ворота.

Степан тихо выругался, прижал мешок крепче и пошёл следом.

За воротами был двор замка.

И двор был белым.

Двор замка был белым.

Степан сначала даже не понял, что видит. Утром, в середине нормального сырого дня, когда у Посекей земля ещё хлюпала после ночной росы, во дворе барона лежал снег. Не ровный зимний покров, не пушистая белая красота из детских сказок, а грязная, сбитая, местами красная корка, будто кто-то вывернул на камни саму зиму и оставил её гнить. На бочках висели сосульки. На колёсах телеги застыл прозрачный лёд. Цепи у ворот примерзли к камню, и одна из них тянулась по земле, как мёртвая змея.

Степан остановился сразу за воротами.

— Не нравится мне это, — прошептал он.

Эннон шёл впереди с ножом в руке. Нож был не самым страшным оружием в мире, но сейчас у Степана сердце цеплялось даже за него. Хоть что-то живое. Хоть что-то человеческое. Эннон двигался медленно, не ступая на тёмные пятна, которые просвечивали под снегом. Он не паниковал, не крестился, не оглядывался каждые два шага. От этого Степану становилось только хуже. Когда спокойный человек начинает двигаться так осторожно, значит, беда уже не впереди, а вокруг.

Первого стражника они нашли у колодца.

Тот стоял на коленях, наклонившись вперёд, будто пытался поднять с земли упавшее ведро. Только ведро было целым, а сам стражник нет. Его руки примерзли к камню, лицо застыло в гримасе, рот открыт, глаза покрыты мутной плёнкой. Из груди торчал ледяной шип, тонкий у края и широкий у основания. Внутри шипа темнела кровь, застывшая полосами, как грязные нити в стекле.

Степан издал звук, похожий на икоту.

— Молчи, — сказал Эннон.

— Да я…

— Молчи.

Степан зажал рот ладонью. Мешок с монетами прижался к животу, и вдруг эта тяжесть показалась совсем смешной. Кому он теперь деньги несёт? Тому, кто сидит за столом и ждёт? Тому, кто уже не ждёт? Или тому, кто сделал это со стражей?

Второй труп лежал у лестницы, ведущей к стене. Его половину занесло снегом, но из-под белой корки торчала рука с застывшими пальцами. На стене выше виднелся след ладони, будто человек пытался удержаться, когда лёд пополз по ногам. Третий стражник был у дверей конюшни. Он стоял спиной к воротам, весь покрытый инеем, и в первое мгновение Степан решил, что это статуя. Потом увидел ресницы, белые от мороза, и тихо попятился.

Во дворе не было ни лая, ни криков, ни стука копыт.

Лошади молчали.

Это пугало почти сильнее трупов.

Эннон подошёл к конюшне, заглянул внутрь и тут же отступил. Лицо его стало жёстче. Он ничего не сказал, но Степан понял: туда смотреть не надо. Совсем не надо. Он и не посмотрел. Ему хватало двора, ворот, инея и мёртвого стражника у колодца, который всё ещё будто пытался поднять ведро.

— Это кто же так? — выдавил Степан. — Кто мог-то? Разбойники так не делают. Люди так не делают. Сударь, нам уходить надо. Сейчас. Прямо сейчас.

Эннон присел у одного из следов.

На снегу виднелись отпечатки сапог. Один человек. Не толпа. Не отряд. Один след вёл от ворот к главной двери замка, а вокруг него расходились ледяные жилы, словно земля промерзала там, где этот человек ставил ногу. Эннон коснулся воздуха над следом, но не тронул сам лёд.

— Один, — сказал он.

— Что один?

— Он был один.

Степан посмотрел на трупы. На двор. На стены. На ворота.

— Один человек? Да вы издеваетесь.

— Нет.

— Один человек не мог…

— Мог.

Эннон сказал это так, что Степан замолчал. Не потому что поверил. Потому что понял: Эннон знает тех, кто мог.

Они вошли в главный корпус.

Внутри замка стало ещё холоднее. Каменный коридор блестел от инея, как кишка какого-то мёртвого чудовища. На стенах висели факелы, но огонь в них погас, оставив чёрные обугленные чаши. Под сапогами хрустел снег. Где-то в глубине здания скрипело дерево, сжимаясь от холода. Воздух кусал горло, и от каждого выдоха перед лицом появлялся белый пар.

Степан шёл почти вплотную за Энноном.

— Далеко нам? — спросил он шёпотом.

— До зала.

— А может, не надо до зала?

— Надо.

— Почему?

— Потому что если барон жив, его нужно найти. Если мёртв, нужно знать.

— Я вот уже почти знаю.

Эннон не ответил.

У лестницы они увидели ещё двух стражников. Один был прибит к стене льдом, руки раскинуты в стороны, голова опущена. Второй лежал на ступенях, и из его спины росли три прозрачных шипа. На камне вокруг тела кровь застыла темными пятнами, почти чёрными. Степан пытался не смотреть, но взгляд всё равно возвращался. Человеческая голова плохо слушается, когда рядом смерть. Ей будто надо убедиться, что это правда.

На повороте коридора Степан вдруг схватил Эннона за рукав.

— Там.

Эннон резко повернулся, нож поднялся.

Но в конце коридора никого не было.

Только стена.

На ней кровью был нарисован крест.

Не аккуратный церковный знак. Не знак на груди служителя. Грубый, широкий, будто его выводили ладонью, пока кровь ещё была тёплой. Красный цвет плохо сочетался с белым инеем. От этого крест казался не священным, а больным. Как рана на теле замка.

Степан отступил на шаг.

— Вы посмотрите… Тут кровью… Это же крест. Это же крест, сударь.

Эннон смотрел на знак долго.

Лицо у него стало таким, каким оно не было даже во дворе. До этого он был настороженным. Теперь стал мрачным.

— Не трогай ничего, — сказал он.

— Да я и не собирался.

— И не говори об этом в деревне.

— Как это не говорить? Тут барон, стража, кровь, лёд. Староста должен знать.

Эннон развернулся к нему и схватил за плечи.

Не больно, но так крепко, что Степан сразу перестал дёргаться.

— Слушай меня. Вернёшься в Посеки. Скажешь старосте, что барон не принял деньги, потому что в замке беда. Не рассказываешь у колодца. Не рассказываешь Пете. Не рассказываешь жене, соседу, собаке, курице и собственным сапогам. Понял?

Степан смотрел на него круглыми глазами.

— А если спросят?

— Скажешь, что староста сам объяснит.

— А если староста спросит?

— Ему скажешь правду. Тихо. Без толпы.

— А вы?

— Я останусь.

— Один?

— Да.

Степан хотел сказать, что это безумие. Потом вспомнил, что Эннон пришёл от Ларгона и спокойно смотрел на следы человека, который выморозил замок. Может, у таких людей безумие шло в комплекте с приказом.

— Деньги? — вдруг спросил Степан.

Эннон несколько секунд смотрел на него, словно не понял.

Степан поднял мешок.

— Ну… я же с ними.

— Забирай.

— А если барон…

— Барон их уже не возьмёт.

От этих слов у Степана стало холодно не из-за льда.

Эннон отпустил его.

— Иди. Не беги до ворот. За воротами можешь хоть катиться. Только не ори.

Степан кивнул. Потом ещё раз. Потом начал пятиться назад, едва не споткнулся о заледеневший край ковра, тихо пискнул, поймал равновесие и пошёл к выходу. На середине коридора всё-таки не выдержал и ускорился. Потом ускорился ещё. Через несколько секунд его шаги превратились в быстрый стук по камню.

Эннон остался один.

Он снова посмотрел на кровавый крест.

— Ларгон, — тихо сказал он. — Надеюсь, ты ошибся не во всём.

Ответа не было.

Он пошёл дальше.

Главный зал замка был открыт.

Двери распахнуты, петли покрыты инеем. По полу тянулись длинные белые трещины льда. Гобелены на стенах замёрзли и висели жёстко, будто доски. На столе стояли блюда, оставшиеся после ужина. Мясо покрылось серой коркой, хлеб стал каменным, вино в кубке застыло тёмным стеклом. Камин был погашен. Не потух. Именно погашен, будто огонь задушили рукой.

Барон сидел во главе стола.

Сначала Эннон увидел окорок в его руке.

Это было настолько нелепо, что глаз зацепился именно за него. Кусок свинины, зажатый в синих, окоченевших пальцах. Потом взгляд поднялся выше. Дорогая одежда. Золотая цепь. Широкое кресло с резной спинкой. Лицо, перекошенное не гневом, а последним удивлением.

Из виска барона торчала сосулька.

Тонкая. Почти красивая. Она прошла насквозь и вышла у другой стороны головы, оставив вокруг себя тёмно-красный ледяной ободок. Кожа барона стала синей, губы почернели, ресницы покрылись инеем. В смерти он больше не выглядел хозяином. Просто богатый мёртвый человек с мясом в руке.

Над столом, на люстре, висело тело Варна.

Эннон узнал его по плащу и по лицу, хотя лицо уже застыло. Лёд прошил грудь разведчика и поднял его вверх, как насекомое на игле. Под ним на скатерти намерзли красные капли.

Эннон медленно выдохнул.

Воздух вышел белым облаком.

— Чёрти что творится.

Он обошёл стол, стараясь не наступать на ледяные жилы. Осмотрел тело барона, пол, стены, дверь. Везде было одно и то же: след одного человека, холод, слишком точная смерть. Не бой. Казнь. Тот, кто пришёл сюда, не пытался победить замок. Он просто вошёл и доказал, что замка больше нет.

У кресла барона на полу была тонкая царапина. Эннон присел. Лёд рядом с ней был красноватым. Не кровь. Краска? Нет. Свет. Слабый след красного креста, который будто прожёг сам холод.

Эннон сжал челюсть.

— Ларгон был прав, — сказал он. — Надо сообщить.

Он достал из внутреннего кармана маленькую книжицу в кожаном переплёте. Не ту, что была у Ларгона. Не великую книгу событий. Малую походную связку, через которую оруженосец мог оставить знак для господина, если находился далеко от воды и рун. Эннон открыл её на пустой странице, достал иглу и проколол большой палец.

Кровь выступила сразу.

Он провёл по странице короткую линию, потом вторую, потом поставил точку.

Чернилами это не было.

Кровь впиталась в бумагу и исчезла.

Эннон закрыл книжицу.

— Увидь.

В зале ничего не произошло. Не вспыхнули руны. Не раздался голос. Только где-то вдалеке, за стенами замка, наконец каркнула ворона.

Эннон поднялся.

И понял, что в замке стало ещё холоднее.

Далеко от Посекей, там, где елей почти не было, а старые дубы стояли между полями, как пережившие войну великаны, лежала разграбленная деревня.

Её жгли не вчера. Дым давно ушёл, угли остыли, но запах гари всё ещё держался в брёвнах. Крыши провалились, двери висели на одной петле, колодец был завален мусором, а у дороги валялась сломанная детская игрушка, деревянная лошадка без головы. На площади сидели разбойники. Они развели костёр прямо возле часовенного камня, жарили чужую курицу, пили из украденных кружек и смеялись так громко, будто старались заглушить мёртвую деревню.

Их было около двух десятков.

У главаря на шее висела золотая цепочка, явно не его. Рядом лежала женщина с связанными руками, ещё живая, но молчаливая. Двое разбойников спорили из-за мешка муки. Один пытался открыть сундук топором, хотя замок давно был сломан.

Никто из них не заметил сразу, как на дорогу вышел человек в красном плаще-пальто.

Он шёл без капюшона.

Длинные серые волосы были собраны в хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. Через один глаз и щёку тянулся старый шрам. На руках — кожаные браслеты с древними символами, потемневшими от времени и пота. Оружия при нём видно не было. Он двигался спокойно, почти устало, как путник, который долго шёл и наконец нашёл место, где надо остановиться.

Главарь первым поднял голову.

— Эй, ты кто такой?

Человек в красном плаще не ответил.

Он остановился у края площади и посмотрел на тела у колодца. Потом на женщину со связанными руками. Потом на часовенный камень, рядом с которым разбойники развели костёр.

Главарь сплюнул.

— Глухой, что ли?

Несколько бандитов поднялись. Один взял топор. Другой нож. Третий усмехнулся, увидев, что незнакомец один.

— Убить его, — сказал главарь. — Плащ снимите. Хороший.

Человек сложил руки.

Не для защиты.

Для молитвы.

На его лбу медленно проявился крест. Не красный, не золотой, а тускло-белый с тенью серого, как свет на кости. Ветер поднялся сразу. Пыль пошла по площади, зашуршала в траве, зацепила пепел у костра. Разбойники замерли на половине движения. Не от благоговения. Просто что-то в воздухе стало неправильным.

— Наполню купальню кровью, — произнёс человек спокойно, — да окунусь в неё, чтобы принять злодеяния ваши.

Голос у него был негромкий.

Но его услышали все.

Один из разбойников нервно рассмеялся.

— Что он несёт?

Человек продолжил:

— Заблудших выведу на дорогу света. Забывших просветлению предам. Покоя жаждущим прощение дарую.

Он открыл глаза.

Взгляд был усталый. Почти печальный.

— А грешников казню.

Главарь отступил на шаг.

Поздно.

Человек исчез.

Не растворился. Не прыгнул. Просто одно мгновение он стоял у края площади, а в следующее уже был рядом с первым разбойником. Рука легла тому на подбородок и затылок. Короткое движение. Сухой хруст. Тело упало.

Второй успел поднять топор.

Человек появился у него сбоку. Ударил ладонью под ребро, потом повернул чужую руку так, что кость вышла из плеча. Топор выпал. Следующее движение сломало шею.

Третий побежал.

Человек оказался перед ним.

Потом за ним.

Потом тот упал лицом в пыль.

Дальше площадь превратилась в резню, но не шумную. Это было хуже. Ни долгого боя, ни столкновения оружия, ни криков победителей. Только короткие звуки тел, ломающихся суставов, шаги, обрывки молитвы, ветер и всё более редкие попытки сопротивляться. Разбойники не понимали, куда бить. Он появлялся рядом, делал одно движение и исчезал к следующему. Иногда не исчезал, просто шёл, а те, кто бросался на него, падали сами, будто пространство подводило их к его рукам.

Главарь попытался схватить женщину и прикрыться ею.

Человек в красном плаще оказался между ними раньше, чем тот успел коснуться её плеча.

Главарь увидел его лицо близко.

Шрам. Спокойные глаза. Крест на лбу.

— Погоди, — выдохнул главарь. — Я заплачу.

Человек посмотрел на золотую цепочку на его шее.

— Не твоё.

— Я всё верну.

— Поздно.

Главарь ударил ножом.

Нож прошёл сквозь пустоту.

Человек стоял уже за его спиной.

— Воин Божий, — прошептал кто-то из оставшихся.

Может, угадал. Может, просто вспомнил детскую страшилку.

Ларгон положил руку главарю на затылок.

— Нет, — сказал он тихо. — Сегодня я только рука.

Хрустнуло.

Через две минуты площадь стала тихой.

Разбойники лежали там, где их настигли. Костёр почти погас от поднятой пыли. Женщина со связанными руками сидела на земле и не двигалась, боясь даже поднять глаза. Ларгон подошёл к ней, присел и перерезал верёвку ножом одного из мёртвых. Делал это аккуратно, чтобы не задеть кожу.

— Идите на восточную дорогу, — сказал он. — Через два часа встретите обоз. Там есть лекарь.

Женщина смотрела на него, не понимая, благодарить или молиться.

— Кто вы?

Ларгон на секунду прикрыл глаза.

Где-то далеко, в другой части мира, кровь Эннона коснулась страницы.

Ларгон услышал.

Не ушами.

Он поднялся.

— Тот, кто опаздывает.

Ветер снова поднялся, закрутил пыль у его ног. Женщина моргнула.

Ларгона уже не было.

На площади остались мёртвые, погасший костёр и красное пятно плаща, которое будто ещё секунду держалось в воздухе, прежде чем раствориться окончательно.

А далеко, в замке барона, маленькая кровавая точка на странице Эннона наконец стала словом.

Лёд.