Глава 3 — Гостья

Айвен проверил дверь три раза.

Первый раз — потому что так положено. Второй — потому что вспомнил про стену у печи и крест, который лучше было не оставлять без внимания даже за закрытой дверью. Третий — потому что после двух проверок стало глупо не проверить ещё раз. Дверь, конечно, была заперта. Тяжёлая деревянная задвижка сидела крепко, щели не было, окно на первом этаже закрыто, ставни подтянуты крючком. Дом стоял молча, будто терпеливо ждал, когда хозяин наконец перестанет вести себя как старуха перед ярмаркой.

— Всё, — сказал Айвен. — Если кто влезет, пусть сам потом объясняет, зачем ему моя грязная посуда.

Он закинул корзину на плечо, поправил флягу на ремне и пошёл к реке.

Утро уже расправилось над лесом, но солнце добиралось до земли не везде. В Приграничном лесу свет всегда приходил с оглядкой. Между соснами стояли длинные серые тени, в корнях держалась холодная сырость, а трава по краям тропы блестела так, будто ночью кто-то мелко и терпеливо рассыпал по ней стекло. Река за домом шумела быстрее обычного. Весёлой её Айвен не считал. Вода редко бывает весёлой, если умеешь слушать. Она просто течёт, тащит ветки, камни, грязь, чужие тайны и делает вид, что ни при чём.

Старый мост скрипнул под ногой.

Айвен остановился на середине, посмотрел вниз. У камня, почти на том же месте, где утром крутилась наглая серебристая рыба, вода была пустой.

— Ушла, значит, — пробормотал он. — Правильно. Нечего с подозрительными мужиками разговаривать.

Он перешёл на другой берег и поднялся по тропе вглубь леса.

Грибы после двух влажных ночей должны были пойти хорошо. Айвен знал места, где они прятались лучше всего: под старыми елями, у поваленного ствола, за мшистым камнем, возле которого всегда пахло прелой корой. Деревенские туда почти не заходили. Кто-то боялся заблудиться, кто-то говорил, что там “нехороший воздух”, кто-то видел между деревьями светляков в полдень и после этого решил, что грибы можно покупать у соседей. Айвен не спорил. Чем меньше чужих ног топтало грибные места, тем спокойнее жилось.

Он шёл уверенно, не торопясь. Иногда останавливался, приседал, раздвигал траву ножом. В корзине уже лежали два подберёзовика, один крепкий белый и какая-то подозрительная мелочь, которую Айвен взял “на подумать”, хотя сам понимал, что вечером выбросит.

У красного мухомора он остановился.

Гриб стоял у корня сосны яркий, довольный, наглый, будто специально вырядился для праздника.

Айвен посмотрел на него сверху вниз.

— Нет, друг. Ты красивый, но с тобой суп будет последний.

Он пошёл дальше, через кусты орешника, где воздух пах мокрыми листьями и звериной тропой. Лес сегодня был слишком разговорчивым. То где-то дрогнет ветка, то птицы сорвутся с места раньше времени, то белка на сосне замрёт и смотрит не на Айвена, а куда-то дальше, вглубь. Айвен замечал всё это краем глаза и пока не лез. Лес бывает капризным. Не каждый шорох требует топора, не каждая тишина — молитвы.

Но след у папоротника всё ещё сидел в голове.

Лёгкий. Узкий. Почти без веса. Кто-то шёл аккуратно и очень старался быть незаметным.

Не деревенский.

Айвен присел у старого пня, срезал ещё один гриб и посмотрел на влажную землю. Здесь чужой след пропал. Не потому что следопыт был хорош. Просто земля стала сухой, покрытой иголками, а дальше начинались камни. Для обычного охотника на этом всё бы и закончилось.

Айвен поднял взгляд.

На тонкой ветке берёзы, в двух локтях от земли, висел обрывок серебристого волоса.

Он снял его, подержал между пальцами. Волос был слишком тонкий для человеческого. На солнце почти не блестел, а светился холодно, как лунная нитка.

— Ну конечно, — сказал Айвен. — Грибов мне мало было.

Он спрятал волос в карман и пошёл дальше.

Девушка поняла, что заблудилась, когда третий раз увидела одно и то же дерево.

Дерево было приметное: толстая ель с раздвоенным стволом, на коре которой кто-то давно вырезал кривой знак, похожий то ли на рыбий хвост, то ли на неудачную букву. В первый раз она решила, что это хороший ориентир. Во второй — что лес просто похож сам на себя. В третий захотелось сесть на корень и выругаться так, как в убежище ругалась Рина, когда думала, что младшие не слышат.

Она не села.

Сидеть было опасно. Сидящий человек слишком быстро начинает верить, что может отдохнуть.

Эльха поправила ремень корзинки, хотя в корзине лежало всего несколько грибов, мох и маленький свёрток, спрятанный под двойным дном. Корзинка была частью образа. Простая девушка в лесу. Сбор грибов. Ничего опасного. Ничего важного. Никто не станет проверять дно у той, кто выглядит усталой и немного глупой.

Если бы всё работало так, как должно.

У неё были серебристые волосы, перехваченные тёмной лентой, но за время пути часть прядей выбилась и липла к щекам. Голубые глаза внимательно скользили по ветвям, по земле, по просветам между деревьями. Одежда — серо-зелёная, плотная, походная — была испачкана землёй и соком травы. На рукаве виднелся свежий разрыв. Она зацепилась им за сухой сучок, когда уходила от оврага, и теперь ткань неприятно тянула при каждом движении.

— Я уже далеко от дома, — сказала она тихо, скорее себе, чем лесу. — Назад нельзя. Вперёд тоже непонятно куда. Отличный план, Лиса. Просто чудо, а не план.

Имя она произнесла почти с насмешкой. Не настоящее. Настоящие имена в лесу лучше не бросать. Особенно если не знаешь, кто слушает.

Она коснулась ладонью ствола ели, закрыла глаза и попыталась почувствовать направление. Мох был влажный. Под корой шла медленная жизнь дерева, тяжёлая и спокойная. Дерево знало, где север, где вода, где звериная тропа, но не собиралось объяснять это словами.

— Надеюсь, вы не уйдёте, — пробормотала Лиса. — Хотя кто вас, деревья, знает. Стоите тут веками, а доверия никакого.

Из дупла над её головой высунулась белка.

Маленькая, рыжая, с пушистым хвостом и чёрными глазами, полными наглого осуждения. Она застыла на краю дупла, держась передними лапками за кору, и смотрела так, будто это Лиса пришла к ней домой без приглашения. Что, в общем, было недалеко от правды.

Лиса подняла голову.

— Привет.

Белка шевельнула ушами.

— Не подскажешь дорогу к барону? Нет? А если я скажу, что очень вежливо прошу?

Белка молчала.

Лиса устало улыбнулась. На секунду улыбка вышла настоящей.

— Ну или можешь стать моим обедом.

Белка замерла.

— Шучу. Я не ем мясо. Хотя, если ты настаиваешь…

Белка исчезла в дупле так быстро, что с ветки посыпалась труха.

Лиса выдохнула короткий смешок, но он сразу оборвался. Веселье плохо держалось в груди, когда за спиной несколько часов будто шёл кто-то невидимый. Она не слышала шагов. Не видела людей. Но ощущение преследования не уходило. Иногда лес затихал позади слишком поздно. Иногда птицы взлетали не там, где прошла она. Иногда на коже между лопатками появлялся холод.

Они не должны были находить её.

Запах она сбила у ручья. След разбила на камнях. Дважды прошла по воде. Использовала траву, которую Кифа называла “горькой тенью”, чтобы собаки теряли нюх. Если за ней шёл обычный охотник, он давно должен был плюнуть и повернуть назад.

Значит, не обычный.

Над головой свистнуло.

Лиса упала раньше, чем поняла, что это стрела.

Древко ударило в дерево за её спиной с сухим, злым стуком. Белка в дупле пискнула так, будто всё-таки решила стать обедом добровольно, лишь бы не участвовать в происходящем.

— Вот ты где! — крикнули сзади.

Лиса вскочила.

Между деревьями показался мужчина с луком. Крепкий, жилистый, в кожаной куртке и дорожных сапогах. Лицо заросшее, загорелое, злое от долгого бега. Рядом с ним, низко к земле, шёл крупный чёрный пёс. Шерсть на загривке поднята, пасть приоткрыта, из неё тянулся пар. На морде у пса белел старый шрам, из-за которого один глаз казался уже другого.

Марк.

Она не знала его имени раньше. Услышала от служителя ещё утром, когда те спорили у старой дороги. Охотник. Лесной человек. Слишком упрямый.

— Чёрный, фас! — рявкнул Марк.

Пёс сорвался с места.

Лиса бросилась в сторону, уходя не по тропе, а через кусты, где человеку было труднее. Ветки хлестнули по лицу, одна царапнула скулу. Она прыгнула через корень, скользнула по мху, почти упала, но удержалась рукой за тонкую берёзу и рывком ушла дальше. За спиной лаял Чёрный. Не беспрерывно, а коротко, зло, когда снова брал след.

— Стой именем закона! — крикнул Марк.

Лиса на бегу выдохнула:

— Вот сейчас прям остановлюсь. Закон же попросил.

Стрела ударила в куст слева. Слишком близко.

Она резко свернула к камням. Там земля поднималась неровными ступенями, старые валуны торчали из мха, как спины утонувших зверей. Для человека путь неудобный. Для неё — шанс. Лиса оттолкнулась от корня, ухватилась за низкую ветку, качнулась и перепрыгнула на широкий камень. Подошва скользнула, колено ударилось о гранит, боль вспыхнула ярко и быстро, но останавливаться было нельзя.

Чёрный вылетел к камням следом, зарычал и пошёл в обход.

— Чёрный, слева! — крикнул Марк. — В обход!

Лиса стиснула зубы.

— Да как вы меня находите…

Она прыгнула на следующий камень, потом на третий, потом спрыгнула к овражку, где сухие листья лежали толстым слоем. Сердце билось так, будто хотело проломить рёбра и уйти первым. Дыхание царапало горло. Корзинка мешала, но бросить её было нельзя. Под двойным дном лежало то, ради чего она вообще полезла в этот проклятый лес.

Впереди между деревьями открылся просвет.

Поляна.

Лиса выскочила на неё и сразу поняла, что ошиблась.

На другом краю стоял второй человек.

Не охотник. Этот был в кольчужной броне с плотной кожаной подкладкой, на груди — тёмный знак креста. Короткие волосы, суровое лицо, лук уже поднят. Он стоял тяжело, чуть неуклюже для леса, но уверенно для человека, который привык, что его слово имеет вес.

Служитель церкви.

— А ну стой! — крикнул он. — Иначе стреляю!

— Вы все сегодня такие вежливые, — выдохнула Лиса.

Он выстрелил.

Она ушла вниз, почти упала на траву, стрела прошла над плечом и сорвала прядь волос. Второй выстрел служитель сделал сразу, слишком быстро. Тетива щёлкнула, стрела ударила в землю у её ноги.

Лиса перекатилась, вскочила и рванула к правому краю поляны, туда, где начиналась молодая роща. За спиной служитель выругался.

— Марк! Она в рощу пошла!

Из леса ответил охотник:

— Вижу!

Лиса не стала смотреть назад.

Роща встретила её тонкими стволами, сухими ветками и плотной травой. Здесь было мало места для широкого шага, но много — для тех, кто умеет протискиваться боком, нырять под ветвями и использовать каждую неровность. Она бежала уже не красиво. Красиво бегают в песнях, когда за тобой не гонится пёс со шрамом на морде. На деле она дышала рвано, цеплялась рукавами, пару раз едва не потеряла корзинку, а страх сидел в животе тяжёлым мокрым комком.

И всё равно она уходила.

Пока впереди не мелькнул тёмный провал между камнями.

Пещера.

Лиса заметила её в последний момент. Небольшая щель у земли, прикрытая папоротником и корнями. Не укрытие мечты, конечно. В таких местах любят жить звери, сырость и плохие решения. Но за спиной уже слышался лай Чёрного, и выбирать было некогда.

Она нырнула внутрь.

Камень оцарапал плечо. Корзинка стукнулась о стену. Лиса зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя дыханием, и прижалась к холодной влажной стене. Внутри пахло сыростью, глиной и старым звериным следом. Где-то капала вода. Было темно, только узкая полоска света у входа лежала на полу.

— Только бы не медведь, — прошептала она едва слышно. — Только бы не медведь. Тигр тоже не нужен. Волк — обсуждаемо, если один и вежливый.

Снаружи пронёсся Чёрный.

Пёс остановился почти у самого входа.

Лиса перестала дышать.

Она слышала, как он фыркает, скребёт землю, кружит. Ещё шаг — и он сунет морду в щель. Ещё один — и всё закончится.

Чёрный зарычал.

Потом вдруг заскулил, будто запах оборвался прямо перед носом.

— Чёрный! — донёсся голос Марка. — Куда?!

Пёс отступил от входа и побежал дальше.

Лиса медленно, очень медленно вдохнула.

Где-то рядом, совсем недалеко, через кусты ломились люди. Один тяжело, с бронёй. Второй легче и злее. Они не остановились у пещеры. Пока не остановились.

Лиса закрыла глаза и прижала корзинку к груди.

Она ушла от них.

На пару минут.

И этого должно было хватить, чтобы придумать, как не умереть дальше.

Лиса сидела в пещере, прижав корзинку к груди, и слушала, как снаружи уходит чужая смерть.

Сначала она слышала Чёрного. Пёс бежал по мокрой траве, фыркал, иногда коротко лаял, будто злился не на неё, а на сам лес, который посмел отнять у него след. Потом донеслись шаги Марка, быстрые, тяжёлые, с хрустом веток под сапогами. За ним двигался служитель. Его броня звякала тише, чем можно было ожидать, но всё равно слишком громко для леса. Лиса мысленно отметила это. Человек в броне, с луком, с церковным крестом на груди. Не лучший следопыт, зато упрямый. А упрямство иногда опаснее умения.

Голоса остановились неподалёку.

Лиса сжалась.

— Куда он повёл? — спросил Марк. Голос у него был злой, сбитый дыханием. — Она не могла уйти так быстро.

— Значит, могла, — ответил служитель.

— Чёрный след не теряет.

— Сегодня потерял.

— Не нравится мне это.

— Мне тоже много чего не нравится, Марк. Но мы здесь не для того, чтобы нравилось.

Лиса медленно повернула голову к входу. Светлая полоска на полу стала уже. Ветка папоротника у щели чуть качнулась от ветра. Или не от ветра. Она не знала.

— Она где-то рядом, — сказал Марк. — Я видел, как она в рощу ушла. Дальше камни. Потом вот это место. И след будто ножом срезало.

— Может, у неё трава.

— Я собаку на такой траве учил. Чёрный бы сбился на пару шагов, потом снова взял.

— Значит, не только трава.

Пауза.

Лиса закрыла глаза. Вот теперь разговор становился полезным и страшным одновременно.

— Ты говорил, метка сработает, — тихо сказал Марк.

Служитель ответил не сразу.

— Она сработала.

— Тогда почему мы бегаем за ней, как мальчишки за кошкой?

— Потому что метка ведёт к вещи, а не к ней.

У Лисы в груди неприятно дёрнулось.

Корзинка.

Она опустила взгляд на двойное дно. Снаружи оно выглядело обычно: плетение, мох, несколько грибов, ничего ценного. Но если метка была не на ней, а на свёртке, то все её попытки сбить запах ничего не значили. Они шли не за телом. Они шли за предметом.

И значит, пока свёрток при ней, охота не закончится.

Марк выругался.

— Так надо было сказать сразу.

— Тебе сказали достаточно.

— Мне сказали: догнать эльху, не убивать, привести или забрать то, что несёт. А теперь выходит, что если она бросит корзинку, мы побежим за корзинкой, пока она уйдёт.

— Она не бросит.

— Откуда знаешь?

— Если бы могла, уже бросила бы.

Лиса сжала зубы.

Служитель был не так глуп, как хотелось.

— И что теперь? — спросил Марк.

— Идём за собакой.

— Собака потеряла.

— Она взяла что-то дальше. Может, её след. Может, метку.

— А если это ловушка?

Служитель усмехнулся. Сухо, без веселья.

— Тогда ты наконец начнёшь думать как человек, которому платят за опасную работу.

Шаги двинулись дальше.

Марк что-то буркнул, Чёрный коротко тявкнул, и лес снова начал принимать их в себя: сначала громко, потом тише, потом только редкий хруст и далёкий металлический звон. Лиса ждала. Долго. Намного дольше, чем хотелось. Ноги затекли, плечо саднило там, где камень содрал кожу, дыхание понемногу выровнялось. В пещере было холодно. Сырость липла к одежде, забиралась под ворот, оседала на волосах. Где-то в глубине пещеры шуршало что-то маленькое и живое.

— Только не крыса, — прошептала Лиса. — Я сегодня не в настроении знакомиться.

Шорох стих.

Она осторожно положила корзинку на колени и проверила дно. Свёрток был на месте. Небольшой, плотно завязанный, обёрнутый серой тканью. На ощупь твёрдый, с неровным краем внутри. Не золото, не камень, не письмо. То, что могло открыть нужную дверь или закрыть кому-то рот навсегда. Ей не объяснили всего. Как обычно. Сказали только: доставить. Если не получится — спрятать. Если не получится спрятать — уничтожить.

Лиса тихо рассмеялась.

Смех получился хриплый и короткий.

— Уничтожить, конечно. Чем? Зубами?

Она снова закрыла дно корзинки, поправила грибы сверху, вдохнула и медленно подползла к выходу. Сначала высунула руку, коснулась земли. Мокрая. Потом выглянула сама.

Лес был пуст.

Пуст настолько, насколько лес вообще может быть пустым. Птицы снова начали переговариваться где-то высоко. В траве шевелились насекомые. На ветке, как ни в чём не бывало, сидела та самая белка или её родственница с таким же наглым лицом. Лиса посмотрела на неё.

— Только попробуй меня выдать.

Белка жевала что-то и явно считала, что чужие проблемы её не касаются.

Лиса выбралась наружу. Сначала села у входа, прислушалась. Потом поднялась. Колено отозвалось болью, рука тоже. На рукаве выступила тёмная влажная полоса. Не страшно. Неприятно, но не смертельно. Пока.

Ей нужно было выбрать направление.

К барону напрямую идти нельзя. Теперь точно нельзя. Если метка ведёт к свёртку, у замка её встретят не дверью, а петлёй. К пещере возвращаться тоже нельзя: она не знала, сколько людей у служителя и не оставили ли наблюдателя у старых троп. Значит, нужен обход. Вода. Камни. Может, старая просека. Если добраться до ручья, можно пройти по нему до поваленного дуба, а оттуда…

Она подняла голову.

Слишком тихо.

Только что лес жил. Птицы, насекомые, ветер. Теперь всё это будто кто-то приглушил ладонью.

Лиса медленно повернулась.

Между деревьями, в тени, стоял тигр.

Она сначала не поверила. Просто не смогла. Мозг отказался принимать такую глупость после всего, что уже случилось. Тигр в Приграничном лесу выглядел так же неправильно, как лодка на крыше или рыба в камине. Большой, рыже-золотой, с тёмными полосами, мокрой грязью на боку и старым шрамом вдоль морды. Он стоял низко, почти припав к земле, и смотрел на неё жёлтыми глазами.

Не как зверь, который защищает территорию.

Как зверь, которого привели к добыче.

Лиса очень медленно подняла руки.

— Кися, — сказала она сдавленно. — Мы оба понимаем, что ты здесь не по расписанию.

Тигр шагнул вперёд.

Лапа опустилась на мох бесшумно. Слишком бесшумно для такой массы. От него пахло мокрой шерстью, кровью и чем-то резким, чужим, похожим на жжёную траву. Лиса почувствовала этот запах и поняла: его гнали. Или вели. Или он сам пытался уйти от чего-то и теперь был зол на весь мир.

— Это не твоё место, — прошептала она. — И я не твоё мясо. Я грязная, костей много, нервы плохие, настроение ещё хуже.

Тигр оскалился.

За спиной у Лисы была пещера. Маленькая, узкая, туда можно было нырнуть обратно, если успеть. Но если тигр сунется следом, она окажется в каменном мешке. Справа — кусты, слева — камни. На дерево? Ближайшие ветки слишком высоко. Прыгнуть на камень? Можно. Если нога не подведёт. Если корзинка не помешает. Если тигр даст ей полсекунды.

Он не дал.

Тигр бросился.

Лиса рванула влево. Не туда, куда хотела, а туда, куда тело успело. Когти прошли рядом, воздух ударил по спине. Она споткнулась о корень, удержалась рукой, вскочила и побежала между деревьями. Корзинка била по бедру. Ветка полоснула по щеке. Тигр шёл за ней короткими мощными рывками, не торопясь так, как не торопятся те, кто знает: добыча уже устала.

Лиса прыгнула на камень.

Подошва скользнула.

Она всё-таки удержалась, оттолкнулась, перескочила на следующий. Боль в колене вспыхнула белым. Перед глазами на миг поплыли тёмные пятна.

— Нет, нет, нет…

Тигр ударил лапой по камню позади. Когти скрежетнули. Лиса спрыгнула вниз, неудачно, почти на бок, и покатилась по сухим листьям. Корзинка вылетела из рук, ударилась о пень и перевернулась. Грибы рассыпались. Мох выпал. Двойное дно, к счастью, выдержало.

Она поползла к корзинке.

Тигр загородил путь.

Лиса замерла на четвереньках, тяжело дыша. Волосы упали на лицо, во рту был вкус земли и крови. Она приподнялась, отступила назад и упёрлась спиной в корень старого дерева. Корзинка лежала в трёх шагах. Слишком далеко.

— Ну конечно, — выдохнула она. — Не люди, так полосатая смерть.

Тигр медленно подошёл ближе.

Его рычание было низким. Оно не просто звучало, а проходило через землю, через корни, через грудную клетку. Лиса попыталась нащупать нож на поясе. Пальцы скользнули по пустому месту. Нож потерялся где-то во время падения. Или остался в пещере. Прекрасно. Просто замечательно.

Она схватила с земли ветку.

Тонкую. Жалкую. Почти оскорбительную.

— Смотри, — сказала она дрожащим голосом. — У меня палка. Очень страшная палка. Многие от неё плакали.

Тигр не оценил.

Он пригнулся для прыжка.

И в этот момент где-то справа, за деревьями, треснул куст.

Тигр замер.

Лиса тоже.

Из-за сосен вышел человек.

Сначала она увидела корзину на его плече. Потом расстёгнутую белую рубаху, коричневое плащ-пальто, красную повязку на лбу и красные глаза. Человек остановился на краю поляны, посмотрел на тигра, на Лису, на рассыпанные грибы, потом на свою корзину, будто сравнил утренние планы с тем, что получил.

Он был один. Без лука. Без копья. Без меча.

И почему-то тигр не бросился сразу.

Человек вздохнул.

— Да что ж вы все сегодня решили умереть именно у меня под ногами, а?

Лиса не знала, кому он это сказал. Ей, тигру или грибам.

Тигр повернул голову к нему и зарычал.

Человек медленно снял корзину с плеча и поставил на землю.

— Эй, — сказал он. Голос был негромкий. Но лес услышал. — Я к тебе обращаюсь.

Тигр оскалился сильнее, лапы напряглись.

Человек сделал шаг вперёд.

В нём не было суеты. Ни капли. Только раздражение, усталость и такая уверенность, от которой у Лисы по спине прошёл холод. До этого она видела людей, которые храбрились перед зверем. Видела охотников, которые знали, куда ударить. Видела эльхов, способных разговаривать с лесом.

Этот человек не разговаривал с лесом.

Он говорил так, будто лес уже знал, кто здесь главный.

— Проваливай отсюда, — сказал он.

Тигр рыкнул, но отступил на полшага.

Лиса перестала дышать.

Человек чуть наклонил голову. Красная повязка пересекала лоб, волосы до плеч падали на лицо, глаза смотрели на зверя холодно и прямо.

— Это моя территория. А ну вон.

Последнее слово прозвучало почти спокойно.

Тигр пятился.

Не сразу. Не покорно. Он ещё рычал, ещё скалился, ещё ненавидел всё вокруг. Но пятился. Потом резко развернулся и ушёл в заросли, низко пригнув голову. Через несколько секунд между деревьями остался только шорох, потом и он пропал.

Лиса сидела у корня и смотрела на человека.

Человек смотрел туда, куда ушёл тигр.

Потом перевёл взгляд на неё.

— Ну, — сказал он. — А ты ещё кто такая?

Лиса не сразу ответила.

Она сидела у корня старого дерева, держала в руке бесполезную ветку и смотрела на человека с красной повязкой так, будто пыталась решить, стало ей лучше или хуже. Тигр ушёл. Это было хорошо. Человек, который прогнал тигра одним голосом, остался. Это уже требовало отдельного размышления.

Он стоял в нескольких шагах от неё, высокий, широкоплечий, с корзиной у ног и ножом для грибов на поясе. Белая рубаха была расстёгнута у горла, на рукавах темнели пятна лесной грязи, плащ-пальто висело на плечах так, будто его давно пора было починить, но хозяин каждый раз находил дело поважнее. Волосы до плеч падали на лицо спутанными прядями. Красные глаза смотрели внимательно, без суеты и без особой жалости.

Больше всего Лису пугало не это.

Больше всего пугало то, что рядом с ним лес не шумел.

Не полностью, конечно. Где-то текла вода, где-то над головой скрипнула ветка, где-то далеко стукнул дятел. Но вокруг поляны стало так тихо, будто лес прислушивался и ждал, чем всё закончится.

— Оглохла? — спросил человек.

Лиса моргнула.

— Нет.

Голос вышел хриплый. Неприятный. Слишком слабый для той, кто ещё недавно пыталась шутить с белкой.

— Уже хорошо, — сказал он. — Значит, живая.

Он подошёл к рассыпанным грибам, присел и поднял её корзинку. Осмотрел. Сначала поверхностно, потом внимательнее. Лиса напряглась.

— Не трогай.

— О, заговорила.

— Отдай.

— У тебя тигр чуть лицо не откусил, а ты за корзину переживаешь. Значит, либо грибы дорогие, либо в голове беда.

Он поставил корзинку рядом с ней, но так, чтобы самому видеть её руки.

Лиса потянулась к ней и тут же зашипела от боли. Плечо, содранное о камень, отозвалось огнём. Колено тоже. На боку под одеждой тянуло так, будто когти всё-таки достали, пусть и вскользь. Она попробовала подняться, но земля качнулась. Деревья вокруг поплыли. Пришлось снова упереться спиной в корень.

Человек заметил.

— Ну да. Само пройдёт, конечно. Года через два.

— Мне нужно идти.

— Куда?

Лиса сжала губы.

Он хмыкнул.

— Понятно. Туда, куда говорить нельзя. Люблю такие места. Обычно там либо убивают, либо кормят плохо.

Она снова попыталась встать.

На этот раз ноги просто не удержали. Лиса успела схватиться за корень, но пальцы соскользнули, и она опустилась на колено. В глазах потемнело. Воздух стал густым, холодным. Где-то рядом человек выругался.

— Вот ведь упрямая.

— Не подходи.

— А то что?

Лиса потянулась к поясу за ножом и вспомнила, что ножа нет. Человек проследил за движением, посмотрел на пустое место у ремня и поднял бровь.

— Грозно.

— Я кричать буду.

— В лесу? После тигра? Отличный план. Может, ещё Марка позовёшь? Или того железного богомольца с луком?

Лиса замерла.

— Ты их видел?

— Слышал. Видел следы. Видел стрелу в дереве. Видел пса, который бегал так, будто ему за это платят мясом. А ещё видел тигра, которому тут быть не положено.

Он присел перед ней на корточки. Не слишком близко, но ближе, чем ей нравилось.

— Так что вопрос прежний. Ты кто такая?

— Никто.

— Никто обычно не бегает с церковниками на хвосте.

— Значит, я редкий никто.

На его лице мелькнула кривая улыбка. Совсем короткая.

— Я бы ещё поспорил, но ты сейчас свалишься.

— Не свалюсь.

Лиса свалилась.

Не полностью. Она только качнулась вперёд, но человек успел подхватить её за плечо. Прикосновение было крепким, тёплым и неожиданно осторожным. Лиса дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но сил хватило только на слабое движение.

— Тихо, — сказал он уже без насмешки. — Не дури.

— Не трогай…

— Поздно. Уже трогаю.

Он посмотрел на пальцы. На них осталась кровь. Немного, но достаточно, чтобы лицо у него стало другим. Вся ворчливая ленца ушла. Красные глаза стали холоднее.

— Когти?

— Вскользь.

— Ага. Вскользь. Конечно.

Он осторожно развернул её так, чтобы видеть бок, и поморщился.

— Плохо.

— Я сказала, мне нужно идти.

— А я сказал — плохо. Угадай, чьё мнение сейчас важнее?

Лиса хотела ответить, но вместо слов вышел короткий болезненный выдох. Человек посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом будто принял решение, которое ему самому не понравилось.

— Ну не могу же я тебя тут оставить, да? — сказал он скорее себе. — Могу, конечно. Теоретически. Развернуться, взять грибы и пойти домой. Сварить суп. Хороший суп, между прочим.

Он поднял её корзинку, поставил рядом со своей, затем посмотрел на Лису.

— Но потом ты тут помрёшь, начнёшь мне сниться, и всё. Никакого спокойного супа.

Лиса не понимала, шутит он или нет. Скорее всего, да. Но лицо у него при этом было слишком усталым.

— Ты… лекарь?

— Хуже. Лесник.

Он снял с плеча плащ, свернул его и подложил ей под голову. Потом потянулся к красной повязке.

Лиса напряглась.

— Что ты делаешь?

— Проверяю, кого тащу в дом.

— Не надо.

— Надо.

Он развязал повязку.

Ткань соскользнула в его ладонь, и Лиса увидела крест.

Не нарисованный. Не подвеску. Не шрам в форме случайной раны.

Вырезанный в лбу крест, изнутри наполненный мягким золотистым светом.

У Лисы пересохло во рту.

Человек закрыл глаза и положил два пальца ей на лоб. Прикосновение было коротким, но от него по коже прошёл холод, будто кто-то открыл окно в зимнюю ночь. Лес вокруг стал дальше. Звуки ушли. Остались только его голос и свет креста.

— Яви мне истину в обличии тварей Твоих, — произнёс он тихо.

Слова были простые, но в них была тяжесть старого приказа. Не просьба. Не молитва деревенского прихожанина. Формула, которую произносили те, кому однажды ответили.

Лиса попыталась отстраниться, но тело не послушалось.

Айвен открыл глаза.

Теперь он смотрел на неё иначе. Не мягче. Не злее. Просто понял то, что она пыталась скрыть.

— Эльха, — сказал он.

Лиса молчала.

— Давно я вас не видел.

В его голосе не было ненависти. Это сбивало хуже, чем если бы он сразу потянулся за ножом.

Он снова завязал повязку, прикрывая светящийся крест. Узел затянул привычно, почти резко, будто сам факт открытого лба раздражал его больше, чем тигр и погоня вместе взятые.

— Мда, — сказал он. — Чудесный день. Сначала грибы, потом тигр, потом эльха. К вечеру, может, сам барон придёт попросить соли.

Лиса прошептала:

— Ты крестоносец.

— А ты наблюдательная.

— Мне нельзя к тебе.

— Вот теперь поздно.

Он поднял её на руки не так легко, как в сказках поднимают принцесс, а с коротким напряжённым выдохом, стараясь не задеть раненый бок. Лиса зашипела от боли, пальцы сами вцепились в его рубаху.

— Тихо, тихо, — буркнул он. — Я не мешок картошки поднимаю, понимаю.

— Корзина…

— Заберу.

— Не открывай.

— Да кому нужна твоя корзина.

Он поднял её корзинку ногой ближе к своей, потом нагнулся, подцепил обе и как-то умудрился повесить на локоть. Вид у него стал такой, будто он сам себе не верил.

— Вот теперь я ещё и торговка на ярмарке.

Лиса хотела сказать, что ей не смешно. Не сказала. Силы уходили быстро. Слишком быстро. Перед глазами снова темнело.

Она помнила, как он пошёл через лес. Помнила запах его рубахи: дым, травы, сырость, немного железа. Помнила, что он двигался уверенно, обходя корни и камни, хотя нёс её, две корзины и своё раздражение. Один раз он остановился, прислушался, и она услышала далёкий лай Чёрного. Айвен повернул голову в ту сторону, и лицо его стало таким спокойным, что Лиса снова испугалась.

Но лай ушёл в сторону.

— Повезло им, — сказал он.

— Им?

— Угу.

Больше она почти ничего не помнила.

Дом лесника встретил их запахом дыма, сухих трав и дерева.

Когда Айвен вошёл внутрь, дверь ударилась о стену, и где-то под лавкой с писком метнулась мышь. Он пинком закрыл дверь, прошёл через первый этаж и поднялся по лестнице. Лестница скрипела под его весом и Лисиным телом, но держалась. На втором этаже было теплее. Узкое окно пропускало полоску вечернего света, на стене висела старая полка, возле кровати стоял грубый стул, а само покрывало было тёмно-синим, выцветшим, с золотыми узорами по краю. Когда-то оно наверняка выглядело богато. Теперь выглядело упрямо, как всё в этом доме.

Айвен положил Лису на кровать.

— Располагайся, — сказал он. — Гостевая у нас одна. И та моя.

Она не ответила. Только чуть повернула голову и болезненно сжала пальцы.

Айвен постоял рядом, посмотрел на неё, на кровь на её одежде, на грязь, на рваный рукав. Потом тяжело вздохнул.

— Ну что ж, сударыня. Сейчас будет неприятно. Мне тоже, если это утешит.

Он спустился вниз и начал искать чистую ткань.

Слово “чистую” в доме Айвена имело разные степени. Были тряпки, которыми можно перевязывать рану. Были тряпки, которыми можно вытирать стол. Были тряпки, которые нельзя было трогать, потому что даже стол мог обидеться. Он долго копался в сундуке под лестницей, вытаскивал старую рубаху, моток верёвки, сломанный наконечник стрелы, деревянную ложку без ручки и мешочек с чем-то, что давно потеряло право называться травами.

— Бардак? Нет, — ворчал он. — Это порядок, который не всякий ум выдержит.

Наконец нашёл свёрток с белой тканью. Понюхал. Поморщился.

— Сойдёт. После кипятка все равны.

Он поставил воду греться, бросил ткань в котелок, добавил горсть трав из банки с надписью, которую сам же когда-то сделал и теперь не мог разобрать. На всякий случай понюхал. Запах был резкий, горький, лекарственный. Значит, нужное.

Вернувшись наверх, Айвен остановился у кровати.

Лиса дрожала. Не сильно, но постоянно. Лицо было бледным, губы почти без цвета. Волосы рассыпались по подушке серебристой грязной волной. На боку ткань темнела от крови. Её одежда была устроена хитро: застёжки, внутренние шнуры, плотные слои, спрятанные под внешней простотой.

Айвен потёр переносицу.

— Ну кто так шьёт? Это одежда или загадка для палача?

Он замер на слове “палач”.

Потом зло выдохнул.

— Неважно.

Он говорил вслух больше для себя. Комната была слишком тихой, а работа предстояла такая, которую лучше делать с голосом, иначе мысли начинали лезть не туда.

— Слушай, сударыня. Ты без сознания, спорить не можешь, а раны ждать не будут. Я сниму только то, что мешает. Если очнёшься и захочешь меня за это убить, вставай в очередь. Очередь, правда, длинная.

Ответа не было.

Айвен достал нож и аккуратно разрезал ткань там, где она прилипла к крови. Не раздевал лишнего, не смотрел лишнего. Работал быстро, неловко и сердито, как человек, которому проще срубить дерево, чем разбираться с чужой хрупкостью. Когда открылся раненый бок, он тихо выругался.

Когти прошли по касательной, но глубоко. Ещё немного — и тигр вскрыл бы ей живот. Плечо было содрано, колено разбито, на руках мелкие порезы от веток и камней. Ничего, с чем нельзя справиться. Если не тянуть. Если не занести грязь. Если она не эльха, чьё тело может странно реагировать на человеческие травы.

— Вот зачем тебе надо было знакомиться с полосатым? — пробормотал он. — Мало людей бегало?

Он промыл руки крепким настоем, потом взял прокипячённую ткань. Когда коснулся раны, Лиса застонала. Тихо, но от этого хуже. Айвен тут же замер.

— Знаю. Знаю, больно. Сейчас.

Он продолжил осторожнее. Промывал грязь, кровь, мелкие волокна ткани. Лиса иногда вздрагивала, иногда сжимала пальцы, иногда шептала что-то на эльхском, и в этих словах было столько страха, что Айвен начинал злиться. Не на неё. На Марка, служителя, тигра, лес, себя, день, грибы и весь порядок вещей, который привёл раненую эльху на его кровать.

— Тихо, — сказал он, когда она снова дёрнулась. — Не дерись. Я сегодня на твоей стороне. Сам в шоке.

После промывки он наложил травяную мазь. Мазь щипала сильно, и Лиса выгнулась, едва не ударив его локтем.

— Да чтоб тебя… Тихо. Всё. Всё уже.

Он придержал её за плечо, дождался, пока дрожь станет слабее, и перевязал рану чистыми полосами ткани. Потом обработал плечо, колено, царапины на руках. Работа заняла больше времени, чем он думал. За окном свет начал желтеть. Внизу потрескивала печь. Дом пах кровью, кипятком, горькими травами и мокрой лесной одеждой.

Когда всё было закончено, Айвен укрыл её шерстяным пледом.

— Жить будешь, — сказал он. — Если не решишь из вредности умереть.

Он собрал грязную одежду и только теперь заметил странную тяжесть в кафтане. Под пальцами, в подкладке, была пластина. Тонкая, гибкая, вшитая между слоями ткани. Айвен нахмурился, развернул край, посмотрел внимательнее.

Ксонская сталь.

Не чистая броневая пластина, нет. Малый лист, обработанный тонко, почти ювелирно. Такую в этих краях не достать случайно. И уж точно её не вшивают в одежду простой грибнице, которая шутит с белками.

— Ну здравствуй, беда, — сказал Айвен.

Лиса спала.

Айвен смотрел на пластину ещё несколько секунд, потом аккуратно сложил одежду.

— Стирать надо. А потом думать. Ненавижу этот порядок.

У реки уже тянуло вечерней прохладой.

Айвен стоял у воды, полоскал окровавленную ткань и старался не смотреть в сторону леса. Это получалось плохо. Лес молчал не так, как должен. Где-то там ходили Марк и служитель. Где-то там был тигр, которому не место в Приграничье. Где-то там, возможно, лежал потерянный нож Лисы. И где-то там начиналась история, в которую Айвен очень не хотел входить.

Он выжал ткань, посмотрел на воду, где красноватые струйки быстро растворялись в течении.

— Просто грибы, — сказал он. — Всего-то хотел грибов.

Вода, как обычно, ничего не ответила.

К ночи одежда Лисы висела у печи, а Айвен наконец сварил суп. Грибной. Нормальный. С луком, морковью и крупой. Он ел на первом этаже, сидя у стола и глядя в окно, где лес темнел плотной стеной. Суп получился хорошим, что только злило сильнее. Хороший суп заслуживал спокойного вечера, а не раненую эльху наверху.

— Скоро сезон дождей, — пробормотал он, помешивая ложкой. — Дома сидеть. Крыша опять потечёт. Староста опять начнёт стонать, что дорогу размыло. Борис придёт мокрый и будет делать вид, что я виноват.

Он отодвинул миску, поднялся и собирался идти к своей кровати, но на середине лестницы вспомнил, что кровать занята.

Айвен закрыл глаза.

— Великолепно.

Он поднялся наверх, заглянул за занавеску. Лиса лежала на боку, укрытая пледом. Дышала ровно, но всё ещё бледная. Серебристые волосы закрывали часть лица. На мгновение она показалась моложе и слабее, чем была на поляне. Потом Айвен вспомнил ксонскую пластину, церковную погоню и корзинку, которую она запрещала трогать.

— Ага, слабая. Конечно.

Он спустился вниз, нашёл старое одеяло и устроился на лавке у печи. Лавка была короткая. Ноги не помещались. Спина сразу сказала, что завтра отомстит.

— Гостеприимство, — буркнул Айвен. — Самый мерзкий из добродетелей.

Он почти задремал, когда наверху скрипнула доска.

Айвен открыл глаза.

Ещё один скрип.

Тихий вдох.

Он сел.

— Очнулась?

Ответа не было.

Айвен взял миску, налил немного супа, поднялся по лестнице и остановился у занавески.

— Эй, сударыня. Я тут поесть принёс. Если ты решила умереть, сначала попробуй суп. Обидно будет, если зря варил.

Он отодвинул занавеску.

Лиса лежала с открытыми глазами.

Голубые, мутные от боли и жара, они несколько секунд смотрели на потолок. Потом медленно повернулись к нему. К красной повязке. К лицу. К рукам. К комнате.

Айвен хотел сказать что-нибудь спокойное.

Вместо этого она прошептала:

— Только не крестоносец…

Миска выскользнула из его пальцев.

Суп ударился о пол, расплескался по доскам и паром поднялся между ними.

Айвен посмотрел на суп.

Потом на Лису.

— Вот, — сказал он устало. — Даже суп понял, что вечер будет плохой.