Глава 1 — Лесник

Тропа к дому лесника начиналась за последними огородами Посекей, там, где частокол уже не заслонял ветер, а запах навоза, печного дыма и кислой капусты постепенно уступал сырой хвое. Деревня оставалась за спиной шумной, живой, привычной. Там ругались женщины у колодца, хлопали двери сараев, где-то визжали дети, гоняя палкой тощую курицу, и старуха Авдотья, как всегда, кричала на козу так, будто та была не козой, а должником барона. Стоило сделать сотню шагов в сторону леса, и всё это будто кто-то накрыл плотной тряпкой.

Степан не любил эту тропу.

Не то чтобы он боялся леса. Лес для деревенского мужика был делом обычным: дрова, грибы, ягоды, охота, хворост, иногда чужая корова, которая опять умудрилась пролезть туда, куда не просили. Но Приграничный лес был другим. Слишком густым. Слишком тихим в некоторых местах. В нём попадались деревья с такими старыми стволами, что казалось, они видели ещё тех людей, которые строили первый частокол вокруг Посекей. А может, и тех, кто потом этот частокол сжигал.

Степан шёл не спеша, хотя ноги сами просили прибавить шагу. За поясом болтался нож, туповатый, но родной. На плече висела короткая дубинка, которую он взял скорее для спокойствия, чем для дела. Рубаха под жилетом уже успела прилипнуть к спине, хотя день стоял не жаркий. Он то и дело поправлял ремень, оглядывался и злился сам на себя.

— Ну чего ты, Стёпа, как девка перед баней, — пробормотал он себе под нос. — Сходишь, скажешь, вернёшься. Делов-то.

Слова прозвучали бодро. Не помогло.

Под сапогами хрустели сухие иголки. Иногда в траве что-то шуршало, и Степан всякий раз косился туда, будто оттуда могло вылезти нечто с крестом на лбу и спросить, зачем он сюда припёрся. Потом сам же морщился от собственной глупости. Крестоносцы, если верить Мефодию, не по кустам сидят. Крестоносцы, если верить старым солдатским байкам, приходят тогда, когда уже поздно молиться.

Степан не знал, чему верить. Он вообще предпочитал верить вещам простым. Если курица кудахчет, значит, яйцо снесла или лиса рядом. Если жена молчит дольше обычного, значит, виноват ты, даже если не понял, в чём. Если староста велел идти к леснику, значит, идти надо, потому что староста потом так выпарит перед всей деревней, что лучше уж к самому барону на поклон.

Река показалась между деревьями неожиданно. Сначала Степан услышал её — быстрый плеск, глухое ворчание у камней, тонкое журчание у берега. Потом увидел воду. Она бежала через лес светлой полосой, цепляла солнце на перекатах и несла с собой листья, мелкие веточки и белую пену. У старого моста вода была мельче, и в прозрачной глубине метались рыбёшки.

Степан остановился на середине моста.

Мост был крепкий, хоть и старый. Доски потемнели от дождей, кое-где вспухли, мох забрался в щели, а перила держались на честном слове и двух ржавых скобах. Степан носком сапога надавил на одну доску, прислушался к скрипу, потом всё-таки перенёс вес. Доска выдержала.

— Ух ты, — сказал он тише, чем собирался. — Рыбы-то сколько. Вот бы сетью сюда…

Он даже улыбнулся. На миг всё стало обычным. Лес, река, рыба, мост. Никаких крестоносцев. Никаких слухов. Никаких красных повязок.

Потом где-то дальше по тропе стукнуло дерево о дерево.

Степан сразу перестал улыбаться.

За мостом тропа пошла вверх, между хвойными стволами и редкими белыми берёзами. Чем дальше он шёл, тем больше замечал следы чужого труда. Здесь была убрана поваленная ветка. Там аккуратно сложены поленья под навесом из коры. На одной сосне висела связка сушёных трав, перевязанная тонкой бечёвкой. Чуть дальше, на пне, стояла глиняная миска с водой. Рядом на земле виднелись следы копыт.

Степан присел, посмотрел на них и хмыкнул.

— Оленей поит, что ли?

Мысль была странная. Но почему-то от неё стало не легче, а наоборот. В Посеках зверь к человеку близко не подходил. Человек зверя либо ел, либо гнал, либо боялся, если зверь был с зубами. А тут кто-то ставил миски у тропы.

Дом лесника показался не сразу. Сначала из-за деревьев выступила крыша, тёмная, тяжёлая, покрытая старой хвоей. Потом — верхний этаж, сложенный из толстых брёвен. Дом стоял на небольшой поляне, чуть выше реки, и выглядел так, будто его строили не для красоты, а чтобы он пережил три зимы, пожар и пару злых соседей. Окна были узкие, ставни крепкие, крыльцо широкое, но без всяких украшений. Возле стены лежали наколотые дрова, не кучей, как у нормальных людей, а ровными рядами. Под навесом висели пучки трав, сушёные грибы, несколько пустых мешков и старый котелок, вычищенный до серого блеска.

У крыльца стояла скамья. На скамье сидел хозяин.

Степан замедлил шаг.

Лесник не спал и, кажется, давно заметил гостя, но не подал виду. Он сидел боком к тропе, положив локоть на колено, и держал в руке деревянную кружку. Рядом на скамье лежала трубка, а из маленькой глиняной чаши поднимался пар. Запах шёл не табачный, а травяной, горьковатый, с чем-то хвойным и кислым. На леснике была простая белая рубаха, расстёгнутая у горла, коричневые штаны и потёртое светло-коричневое плащ-пальто, накинутое поверх так небрежно, будто он вышел на минуту и забыл вернуться. Красная повязка закрывала лоб. Из-под неё падали растрёпанные коричневые волосы до плеч. На лице темнела короткая щетина. Глаза были красные, спокойные и неприятно внимательные.

Степан вдруг понял, что смотрит на повязку слишком долго, и поспешно отвёл взгляд.

— Эй! — крикнул он, хотя стоял уже недалеко. Голос вышел громче, чем надо. — Есть кто дома?

Лесник медленно поднял кружку, сделал глоток и поморщился, будто отвар получился хуже, чем он ожидал.

Степан кашлянул.

— Эй, говорю!

— Да слышу я, — сказал лесник.

Голос у него был низкий, чуть хриплый. Без злости, но с таким недовольством, будто Степан пришёл не по делу, а специально портить утро.

Степан снял шапку, хотя не собирался. Руки сами сделали.

— Здрав будь, сударь.

Лесник посмотрел на шапку, потом на Степана.

— И тебе не хворать.

Пауза вышла слишком длинной. Где-то за домом стукнула капля воды в пустое ведро. С крыши, видно, ещё стекала ночная сырость. Степан почувствовал, как внутри всё неприятно сжимается. Он пришёл говорить от имени старосты, а стоял как мальчишка, пойманный возле чужого курятника.

— Я это… из деревни Посеки, — начал он. — От старосты.

— Угу.

Лесник поставил кружку на скамью, взял трубку, но не закурил. Просто покрутил её в пальцах.

— Посеки я знаю. Старосту вашего тоже знаю. Дальше.

— Ну… староста меня послал. Наш староста. Который в Посеках.

Лесник прикрыл глаза и тихо вдохнул.

— Мужик, ты мне это уже сказал.

— Ага. Простите.

Степан сглотнул. Слова, которые староста велел передать, вылетели из головы, как воробьи из амбара. Он помнил только общий смысл. А смысл был такой, что лучше бы его передавал кто-нибудь другой. Мефодий, например. У Мефодия язык длинный, вот пусть бы им и работал.

— В общем, вы не соизвольте гневаться, — сказал Степан и сам понял, что начал плохо. — Тут дело такое… деревенские просят, чтобы вы… ну… в деревню нашу больше не ходили.

Лесник перестал крутить трубку.

— Вот как.

— Не то чтобы мы против, — быстро добавил Степан. — Вы человек, видно, святой. Или не святой. Нам-то что. Просто бабоньки ругаются. Мужикам прохода не дают. Детишки пугаются. Старики всякое говорят. Коровы…

— Что коровы?

— Ну… дохнут.

— От меня?

Степан открыл рот, закрыл, посмотрел в сторону дров, будто там могла лежать правильная мысль.

— Не то чтобы от вас.

— А от кого?

— Слухи ходят.

Лесник положил трубку обратно на скамью и посмотрел уже прямо. Не зло. От этого было хуже.

— А-а. Слухи. Ну раз слухи ходят, надо им ноги переломать. Или молиться. Вы же молитесь в Посеках?

— Конечно, сударь. Как иначе-то?

— Вот и молитесь. В чём проблема?

Степан почувствовал, что сейчас снова собьётся, и решил сказать сразу, пока не передумал.

— Говорят, вы из этих… ну… из крестоносцев.

После этого лес стал тише.

Не совсем. Река всё ещё шумела за деревьями, где-то скрипнула ветка, на крыше капнула вода. Но птицы рядом с поляной вдруг перестали щёлкать и пересвистываться. Степан это заметил не сразу. Сначала он заметил, что лесник больше не выглядит раздражённым. Раздражение ушло. На его месте появилось что-то ровное и пустое.

— Из крестоносцев, значит, — сказал он.

— Я не говорю, что верю, — поспешил Степан. — Брешут люди много. У нас в деревне не только Люд живёт, всякие есть, но все Высшего почитают. Никому беды не надо. Просто крестьяне боятся, что если вы… ну… если правда…

— Если правда, то что?

Степан не знал.

Лесник усмехнулся одним краем рта.

— Смешные вы.

— Это всё, что староста велел передать, — сказал Степан, хотя тут же вспомнил, что не всё. — Нет. Не всё. Есть ещё… это…

— Давай.

— Он просит…

— Что просит?

— Он просит…

Лесник наклонил голову.

— М?

Степан зажмурился на секунду, будто прыгал в холодную воду.

— Мзду. Чтобы заплатить милостыню барону за земли.

Лесник посмотрел на него так, что Степан сразу понял: лучше бы он прыгнул в реку.

— Староста просит у меня мзду, чтобы отнести барону?

— Ну… вроде так.

— А ты мне напомни, какой староста?

Степан растерялся.

— Наш. Посекей.

— А Посеки где?

Степан медленно повернулся и показал рукой назад, в сторону тропы.

Лесник посмотрел туда же. Потом снова на Степана.

— Ясно.

Он поднялся со скамьи.

Степан отступил на шаг раньше, чем успел подумать. Лесник оказался выше, чем казался сидя, и шире в плечах. Вроде одежда на нём была простая, вроде стоял он спокойно, но рядом с ним вдруг стало тесно. Воздух потяжелел, как перед грозой. У Степана похолодели ладони. Ему даже показалось, что красная повязка на лбу лесника стала ярче, хотя солнце ушло за облако.

— Передай своему старосте, — сказал лесник уже другим голосом. Тише. Твёрже. Без насмешки. — В деревню вашу я буду вхож так же, как и в любой дом на земле, что стоит под светом Всевышнего. Захочу — приду. Не захочу — не приду. Слухи ваши меня не держат, бабьи языки мне не указ, а детишек пугать мной не надо. Для детей у вашего мира и без меня страхов хватает.

Степан кивнул. Слишком быстро.

— Передам.

— Не перебивай.

Степан замер.

Лесник сделал шаг ближе. Между ними осталось совсем немного места. Теперь Степан видел мелкие детали: тёмные пятна от трав на пальцах, тонкий шрам у подбородка, каплю отвара на краю кружки, красные глаза, в которых не было ни злости, ни доброты. Только усталость и что-то древнее под ней.

— А врагов Его, — продолжил лесник, — кара постигнет рукою моей, если Он того пожелает.

Слова были церковные. Но прозвучали не как молитва. Скорее как приговор, который однажды уже выносили много раз.

Степан опустил голову.

— Во имя света нашего? — спросил он тихо.

Лесник помолчал. Потом будто вернулся обратно в себя. Плечи чуть опустились, взгляд стал менее тяжёлым, а у рта появилась усталая складка.

— Да, — сказал он. — Во имя Его. Верно.

Снова зашумели птицы. Не сразу, сначала одна где-то за крышей, потом другая дальше в лесу. Степан почувствовал, что может дышать.

— А по поводу мзды, — добавил лесник уже обычным грубым голосом, — пусть барон приходит и сам просит. Ногами. Ртом. Как положено.

— Барон… сам?

— Сам. Не маленький.

Лесник взял кружку, повернулся к двери и пошёл в дом. На пороге остановился, словно что-то вспомнил, и бросил через плечо:

— И скажи старосте, если опять пришлёт ко мне человека, пусть пришлёт того, кто помнит слова дольше трёх вдохов. А то ты хороший мужик, но мучаешься.

Дверь закрылась не хлопком, а тяжёлым деревянным стуком.

Степан остался стоять у крыльца с шапкой в руках.

Он не сразу понял, что всё ещё кивает.

Потом медленно надел шапку, поправил ремень, развернулся и пошёл к тропе. Спину неприятно кололо, будто лесник смотрел ему вслед через дверь. У моста Степан хотел оглянуться, но не стал. На середине всё же не выдержал и скосил глаза на воду. Рыбы всё так же метались у камней, солнце блестело на перекате, а мост держался под ногами.

Только теперь река уже не казалась красивой.

Она казалась границей.

Степан перешёл на другой берег и прибавил шагу.

К деревне Степан вышел уже не той походкой, какой уходил.

Туда он шёл, ворча себе под нос, делая вид, что выполняет обычное поручение старосты. Обратно — почти не смотрел по сторонам. Ветки хлестали по рукавам, сухие иголки цеплялись за сапоги, где-то в зарослях вспорхнула птица, а он даже не выругался. В голове крутились слова лесника. Не все, конечно. Степан и правда держал в памяти не больше, чем помещалось между двумя испуганными вдохами. Но отдельные куски застряли крепко.

«Буду вхож…»

«Под светом Всевышнего…»

«Кара постигнет рукою моей…»

Степан сплюнул в сторону, хотя во рту и так было сухо.

— Ну и работа у вас, староста, чтоб вам икалось до вечера, — пробормотал он.

После моста лес начал редеть. Между стволами показался частокол Посекей, низкие крыши домов и тонкие струйки дыма, которые тянулись вверх из печных труб. Оттуда, из деревни, пахло хлебом, мокрой соломой, навозом и чем-то жареным. Этот запах обычно успокаивал. Мол, вот он, дом. Здесь люди, куры, ругань, кривой забор у Пети, колодец с ржавым воротом, староста со своими бумажками и бабка Авдотья, которая переживёт всех, потому что даже смерть побоится слушать её причитания.

Но сейчас запах деревни показался Степану слишком обычным для того, с чем он только что столкнулся.

У входа в Посеки стояла телега с пустыми мешками. Двое мальчишек сидели на её борту и пытались палкой достать яблоко, укатившееся под колесо. Рядом собака чесала бок о столб частокола, поглядывая на проходящих так, будто она одна тут отвечала за порядок. Чуть дальше женщина в платке тащила ведро и ругалась на мужа, который обещал починить корыто ещё после прошлой ярмарки. Из-за забора доносилось обиженное кудахтанье.

Вот это было Посеки.

Живые, шумные, местами глупые, местами злые, но свои.

— Степан!

Он вздрогнул и только потом понял, что его окликнули не из леса, а от ворот. У частокола стояли Мефодий и Петя. Судя по их довольным рожам, они всё это время не “ждали на случай беды”, как обещали старосте, а просто чесали языки и поглядывали на тропу.

Мефодий первым отлепился от столба. Светлые волосы у него торчали во все стороны, будто он недавно спорил с ветром и проиграл. Белая рубаха выбилась из-под шерстяного жилета, рукава были закатаны до локтей, на пальцах темнела земля. Он явно изображал занятого человека, но рядом не было ни лопаты, ни топора, ни хоть какого-то доказательства труда.

Петя стоял чуть позади, бородатый, лохматый, с лысиной, которая блестела на солнце упрямее медной монеты. Рубаха на нём была полосатая и странная, будто её шили из того, что осталось после занавесок. В руках он держал кусок верёвки. Верёвка, скорее всего, должна была относиться к забору для кур, но Петя держал её так давно, что она уже стала частью разговора.

— Ну шо там? — спросил Мефодий, подходя ближе. — Поговорил?

Степан остановился у ворот, перевёл дыхание и посмотрел назад, на тропу. Лес за его спиной стоял тихий. Слишком тихий.

— Поговорил.

— И? — Мефодий аж подался вперёд. — Он кто? Крестоносец?

Петя тоже сделал шаг, но тут же оглянулся в сторону деревни, будто боялся, что жена увидит его без дела.

— Да, Стёп, ты говори, не тяни. У него крест-то есть? На лбу?

Степан снял шапку, провёл ладонью по волосам и снова надел. Ответа нормального у него не было. Был только дом, красная повязка, красные глаза и голос, от которого птицы заткнулись.

— Не знаю я.

Мефодий моргнул.

— Как это не знаешь?

— Вот так. Не знаю.

— Ты туда ходил?

— Ходил.

— С ним говорил?

— Говорил.

— На лоб смотрел?

Степан поморщился.

— У него повязка.

— Какая повязка?

— Красная.

Мефодий тихо присвистнул, но сразу сделал вид, что просто втянул воздух между зубами.

Петя почесал бороду верёвкой.

— А попросить снять?

Степан медленно повернул к нему голову.

— Петя.

— Чего?

— Я тебе сейчас сам повязку на лбу завяжу. Топором. Попросить, говорит. Ты бы сам попросил?

Петя открыл рот, подумал и закрыл.

— Ну… нет.

— Вот и я нет. Мне моя жизнь дорога. Я ещё осенью хотел крышу на сарае переложить.

Мефодий нахмурился. Любопытство у него боролось со страхом, и пока побеждало любопытство.

— А глаза какие?

— Красные.

Петя перекрестился так быстро, что едва не заехал себе верёвкой по подбородку.

— Красные?

— Красные, — подтвердил Степан. — Не как у пьяного Гавруши после ярмарки. Другие. Смотрит и будто… ну…

— Что?

Степан поискал слова. Нашёл плохие, но других не было.

— Будто ты уже сказал всё, даже если рот не открывал.

На несколько секунд у ворот стало тихо. Даже мальчишки на телеге перестали ковырять палкой под колесом и прислушались. Собака у столба подняла голову.

Мефодий заметил мальчишек и цыкнул:

— А ну брысь отсюда! Чего уши развесили?

— Мы яблоко достаём, — сказал один.

— Сейчас я вас достану. К матерям.

Мальчишки соскочили с телеги и убежали, всё-таки прихватив яблоко. Собака подумала, что это игра, гавкнула и припустила за ними. Из ближайшего двора сразу раздался женский голос:

— Кому там опять заняться нечем?!

Петя вздрогнул.

— Это моя, что ли?

— Твоя так не орёт, — сказал Мефодий. — Твоя сначала молчит. Вот это страшнее.

Степан хотел усмехнуться, но не получилось.

Мефодий снова повернулся к нему.

— Так что он сказал?

— Сказал, что в деревню ходить будет, если захочет. И что слухи наши ему не указ.

— Вот же… — Мефодий оглянулся на Посеки. — Старосте это не понравится.

— А мне понравилось, что ли?

— А про мзду?

Степан тяжело вздохнул. Этот кусок разговора ему нравился ещё меньше.

— Платить не будет.

Петя нахмурился.

— Совсем?

— Совсем. Сказал, пусть барон сам приходит и просит. Ногами. Ртом. Как положено.

Мефодий присвистнул уже громче.

Петя перестал чесать бороду.

— Барон сам? К нему?

— Ага.

— Он что, дурной?

Степан посмотрел на лес.

— Не похож.

Мефодий задумался. Он вообще любил задумываться так, будто в его голове была целая ратуша с писцами, картами и печатями. На деле там, скорее всего, сидел один усталый мужик и пытался не перепутать страх с умом. Но иногда у Мефодия получалось попадать в суть.

— Он не боится барона, — сказал он наконец.

— Угу.

— А это о многом говорит.

Петя сразу оживился.

— И о чём? У меня куры ждут. Мне им забор ставить надо, пока они опять к соседям не ушли. А то потом моя скажет, что куры у меня умнее меня, потому что хоть куда-то уходят.

Мефодий повернулся к нему.

— Кура у тебя одна. И это твоя жена.

Петя пару секунд смотрел на него, медленно краснея.

— Ты сейчас договоришься.

— А что? Я правду сказал.

— Я тебе сейчас такую правду в бубен дам, что ты неделю колокол слышать будешь.

Мефодий сделал шаг вперёд.

— Чего сказал?

Степан встал между ними быстрее, чем сам от себя ожидал. Не потому что боялся драки. Эти двое дрались примерно раз в месяц и каждый раз потом вместе пили. Просто сейчас ему не хотелось шума. Шум казался неправильным после той тишины у дома лесника.

— Хватит, — сказал он. — Не у ворот.

Петя фыркнул, но отступил. Мефодий тоже отвернулся, хотя по лицу было видно, что последнее слово он себе ещё где-нибудь заберёт.

Из деревни донёсся стук молотка. Кто-то чинил крышу на сарае. У колодца заскрипел ворот. По улице прошла девчонка с корзиной лука, остановилась, посмотрела на мужиков и быстро пошла дальше, потому что взрослые, если стоят кучей и шепчутся, обязательно потом находят работу детям.

Степан вдруг почувствовал, как устал. Не телом, а головой. Он хотел зайти домой, сесть на лавку, снять сапоги и не думать ни о каких крестах. Но староста ждал ответ. А если староста узнает от кого-то другого, что Степан вернулся и сначала пошёл домой, потом будет хуже.

— Надо идти докладывать, — сказал он.

Мефодий сразу поднял голову.

— Я схожу.

— Ты?

— А кто? Ты сейчас половину слов забудешь. А Петя расскажет старосте про кур, жену и что лесник красноглазый, потому что не выспался.

— Я так и не сказал бы, — обиделся Петя. Потом подумал. — Хотя не выспался он, может, и правда.

Степан посмотрел на Мефодия с подозрением.

— Тебе чего так хочется?

— Ничего мне не хочется. Просто надо нормально объяснить. Староста спросит про крест, про мзду, про барона. А ты начнёшь: “Ну, это, который, значит…” Он тебя выпарит, потом меня позовёт, потом Петю, потом мы все крайние.

Петя поднял палец.

— Меня не надо. У меня куры.

— Вот именно, — сказал Мефодий.

Степан помолчал. В словах Мефодия был смысл, что всегда раздражало.

— Ладно. Иди ты. Только не придумывай.

— Я? Придумывать?

— Да. Ты.

Мефодий оскорбился взглядом, но ненадолго. Он поправил жилет, пригладил волосы, от чего они стали торчать ещё хуже, и направился к ратуше.

Петя посмотрел ему вслед.

— А всё-таки, Стёп.

— Что?

— Если он правда крестоносец, нам его бояться или нет?

Степан не ответил сразу.

Он снова глянул на тропу, которая уходила в лес. Отсюда дом лесника не было видно. Только деревья, тёмные между стволами, и узкая дорога к реке. Но Степану почему-то казалось, что граница деревни стала ближе к чему-то опасному. Не лес подошёл. Не дом. А сама мысль о человеке с красной повязкой уже стояла у частокола.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но злить его точно не надо.

Петя почесал затылок.

— Тогда я к курам.

— Иди.

— Они хоть без крестов.

Петя ушёл к своему двору, всё ещё держа верёвку так, будто она могла защитить от любого святого ужаса. Степан остался у ворот один. Посеки шумели вокруг него привычной жизнью: стучали вёдра, лаяла собака, женщины ругались, где-то смеялись дети. Всё было как всегда.

Только Степан теперь знал, что за рекой сидит человек, который велел передать барону прийти самому.

И почему-то был уверен: барону лучше не приходить.

Ратуша в Посеках была зданием упрямым.

Она стояла в центре деревни, чуть криво, с просевшим углом и крышей, которую каждый год обещали переложить “после сбора урожая”. Урожай проходил, потом начинались дожди, потом холода, потом у кого-то болела спина, у кого-то корова рожала, у кого-то сын женился, и крыша оставалась прежней. Солома потемнела, местами поросла мхом, а одна балка над входом так давно скрипела на ветру, что деревенские уже считали этот скрип частью местного порядка.

Мефодий подошёл к двери и остановился.

Внутри скребло перо.

Староста писал. Значит, настроение у него было либо плохое, либо очень плохое. Хорошее настроение староста тратил на сон, которого ему обычно не хватало. Мефодий поправил жилет, провёл ладонью по волосам, понял, что сделал хуже, и тихо выругался.

Из соседнего двора донёсся детский плач. Кто-то уронил ведро. Женщина обозвала кого-то безруким пнём. Ратуша стояла посреди всего этого шума как старая бочка с важностью, бумагами и недовольным человеком внутри.

Мефодий постучал.

Скрип пера не сразу прекратился.

— Кто там? — раздалось из-за двери.

— Староста, это я. Мефодий.

Пауза.

— Ну если ты, так заходи. Чего дверь мучаешь.

Мефодий вошёл и сразу почувствовал знакомый запах: воск, старые бумаги, сыроватое дерево, монеты и чуть-чуть плесень из угла, который староста упорно называл “временной сыростью”. В ратуше было полутемно, хотя день ещё не закончился. Маленькое окно пропускало мало света, зато хорошо показывало пыль в воздухе. На столе стояла свеча, рядом лежала куча свитков, кожаный мешочек с монетами, деревянная счётная доска и кружка с остывшим отваром, который староста пил так редко, что тот, наверное, уже сам хотел стать лекарством.

Староста сидел за столом, сгорбившись над бумагами. Седые волосы растрепались, густые брови почти сошлись на переносице, а на пальцах темнели чернила. Он был старым, но не дряхлым. Скорее похожим на корень, который много раз рубили, но он всё равно держал землю.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Сходили к тому святоше?

Мефодий кашлянул.

— Сходили.

— И?

Староста поставил перо в чернильницу и поднял глаза.

Мефодий вдруг понял, что лучше бы Степан сам докладывал. Тогда староста хотя бы злился бы на Степана, а Мефодий стоял бы в стороне и умно кивал. Теперь же все вопросы летели прямо в него.

— Непонятно ничего, — сказал он.

Староста медленно моргнул.

— Это ты мне ради этого дверь открыл?

— Нет, ну… Степан говорил с ним. Лесник отказался.

— От чего?

— От мзды.

Староста откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул.

— Отказался.

— Да.

— А крест?

Мефодий замялся.

— Что крест?

— На лбу у него крест есть или нет?

— Не знаем.

Староста посмотрел на него так, будто Мефодий только что признался, что не умеет отличать лошадь от печной трубы.

— Вы трое ходили выяснять, крестоносец он или нет.

— Степан один ходил. Мы ждали.

— Вы ждали, — повторил староста.

— Ну… на случай, если он не вернётся.

— Заботливые какие. А теперь скажи мне, Мефодий, как можно сходить к человеку, поговорить с ним, вернуться и не узнать, есть у него крест на лбу или нет?

— У него повязка.

— Какая ещё повязка?

— Красная. На лбу.

Староста перестал злиться сразу.

Это было хуже.

Он опустил взгляд на бумаги, взял один лист, будто хотел перечитать, но не прочитал ни строчки. Потом положил его обратно. На лице у него появилось нечто такое, чего Мефодий раньше не видел. Не страх даже. Скорее осторожность человека, который услышал в траве змею, но ещё не знает, где именно она лежит.

— Красная, говоришь.

— Ага.

— И Степан не попросил снять?

Мефодий едва не рассмеялся, но вовремя понял, что староста не шутит.

— Староста, вы бы сами попросили?

Староста посмотрел на него исподлобья.

— Я бы сам туда не послал Степана, если бы думал, что он настоящий.

— Вот и я про то.

— Ты не про то. Ты вообще редко про то, но иногда рядом ходишь.

Мефодий решил не обижаться. В ратуше лучше было обижаться молча, иначе можно было получить поручение до заката.

Староста потёр лоб.

— Что ещё сказал?

— Что в деревню будет ходить, коли захочет. Что слухи ему не указ. И что если барон хочет мзду, пусть сам приходит просить.

Староста медленно повернул голову к окну. За мутным стеклом виднелась площадь: баба с коромыслом, мальчишка у забора, Петя, который наконец-то волок свою верёвку к курятнику. Обычная деревня. Обычный вечер. И где-то за рекой человек с красной повязкой велит барону прийти самому.

— Он не боится барона, — сказал староста.

— Я тоже так подумал.

— Не напрягайся. Это не твоя привычка.

Мефодий обиженно засопел.

Староста поднялся. Движение далось ему не так легко, как он хотел показать. Колено хрустнуло, он поморщился и сделал вид, что просто поправляет пояс. Потом подошёл к стене, где висела старая карта окрестностей. Карта была плохая: лес на ней выглядел как зелёное пятно, река — как синяя кишка, а Посеки кто-то когда-то нарисовал почти круглыми, будто деревня была пирогом. У реки стояла маленькая пометка: “дом лесника”.

Староста долго смотрел на неё.

— Ты знаешь, кто такие крестоносцы? — спросил он.

— Ну… подразделение Инквизиции. Маленький отряд. Шума от них много было. До нас доходило.

— До вас доходило, — сказал староста. — Слухами?

— А как ещё?

Староста усмехнулся без веселья.

— Слухи всегда доходят чистыми. А кровь доходит грязной.

Мефодий замолчал.

Староста вернулся к столу, но не сел. Он опёрся ладонями о край, наклонился, и свеча осветила его лицо снизу. Морщины стали глубже. Тень от бровей легла на глаза, и на миг Мефодию показалось, что перед ним сидит не деревенский староста, который ругается из-за дани и кривых заборов, а старый солдат.

— При битве за Кривой форт я их видел, — сказал староста.

Мефодий осторожно сел на лавку, хотя его никто не приглашал. Потом понял, что сел, и замер.

Староста не прогнал.

— Вы были на войне? — спросил Мефодий.

— Был. Только не делай такие глаза. Там много кто был. Война не спрашивает, хочешь ты быть мужиком или мешком с костями. Берёт всех.

Он помолчал. Снаружи кто-то засмеялся. Смех быстро оборвался, будто в ратушу даже через стены протекло что-то тяжёлое.

— Ксоны тогда давили нас третьи сутки, — продолжил староста. — Не как люди давили. Люди устают. Люди ругаются, хотят пить, боятся, ждут, когда сосед пойдёт первым. А те шли как будто их из земли выталкивали. Одних валишь, другие уже через них лезут. Форт был старый, камень местами крошился. Стрелы кончались. Воду выдавали по глотку. На стене рядом со мной мальчишка стоял, лет семнадцать, может. Всё спрашивал, отпустят ли его домой, если руку потеряет. Потом потерял голову. Домой не отпустили.

Мефодий сглотнул.

Он хотел что-то сказать, но не нашёл ничего умного. Это было редкое состояние, и оттого особенно неприятное.

Староста смотрел не на него. Куда-то дальше, за стену, за годы, в тот форт, которого Мефодий никогда не видел.

— Командир наш был стальной человек. Не высокий, не широкий, а стальной. Кричал так, что даже мёртвые, наверное, ровнее ложились. Когда ворота начали поддаваться, он велел готовить масло. Масла было мало. Тогда велел готовить всё, что горит. Смолу, тряпки, старые щиты. Один повар плакал, потому что мы его жир из кладовой забрали. Смешной был мужик. Тоже потом умер.

Свеча треснула. Маленькая капля воска сползла по боку.

— А потом они пришли.

Мефодий подался вперёд.

Староста усмехнулся краем рта.

— Не с небес. Не из света. Просто с левого фланга. Двадцать человек. Может, девятнадцать. Может, двадцать один. Я тогда считать не очень мог. У каждого на лбу крест. Не нарисованный. Не подвеска. Вырезанный. Сиял так, что через дым видно было. Плащи в грязи, броня в крови, у одного рукав висел, будто рука под ним уже не держалась. И всё равно они шли.

— К нам? — тихо спросил Мефодий.

— Нет. Мимо нас. Им мы были не нужны.

От этих слов стало холодно.

— Они даже на стены не посмотрели. Ни на раненых, ни на командира. Просто прошли вдоль рва, как люди, которые знают дорогу через собственный двор, и вошли в Ксонов сбоку. Не в строй. Не по правилам. В мясо.

Староста взял кружку с отваром, хотел выпить, но передумал. Поставил обратно.

— Я видел одного. Не знаю, кто он был. Может, простой брат. Может, один из тех, кого теперь в сказках поминают. Он шёл с двумя топорами. Не бежал. Именно шёл. Ксон ударил его копьём в грудь, а он будто даже не заметил. Развернулся, снял тому голову, а топор, который застрял в другом, сам вернулся ему в руку. Я тогда решил, что от жажды уже вижу лишнее.

Мефодий вспомнил слова о крестоносцах и вдруг понял, что слухи были беднее правды.

— А дальше?

— Дальше они прорубились к командиру Ксонов. Быстро. Слишком быстро. Мы на стенах ещё не поняли, что происходит, а они уже были там. Один в красном пальто появился прямо у него за спиной. Я клянусь, его там не было. Моргнул — и он стоит. Меча не видел. Только кровь пошла по горлу у командира, и голова упала в грязь.

Мефодий прошептал:

— Лар…

— Что?

— Ничего. Просто… так.

Сам Мефодий не понял, откуда в голове всплыло чужое имя, услышанное когда-то в пьяной байке на ярмарке. Может, и не имя вовсе. Может, просто звук.

Староста продолжил:

— Ксоны дрогнули. Не побежали ещё, но дрогнули. И вот тогда крестоносцы стали молиться.

— На поле?

— А где им ещё? В храме, что ли? Они стояли по колено в крови, вокруг орали раненые, Ксоны лезли на них, а они молились. Сначала тихо. Потом громче. Я слов не разобрал. Только помню, что птицы замолчали.

Мефодий невольно посмотрел в окно.

— А потом небо почернело. Не тучами. Птицами. Их было столько, что день стал как вечер. Вороны, ястребы, какие-то белые твари, которых я и названий не знаю. Они падали вниз, как стрелы. Били Ксонов в глаза, в горло, в руки. Клевали лица. Рвали поводья. Лошади вставали на дыбы. Люди на стене крестились, хотя половина уже от усталости руки поднять не могла.

Староста замолчал.

Мефодий слышал только собственное дыхание и скрип старой балки над входом.

— И вы победили? — спросил он наконец.

— Мы выжили, — ответил староста. — Победа красивое слово. Его любят те, кто потом считает чужие смерти на бумаге. Мы выжили. Командир велел открыть ворота и ударить, пока Ксоны слепые и растерянные. Мы ударили. К вечеру поле было наше.

— А крестоносцы?

Староста пожал плечами.

— Исчезли.

— Как исчезли?

— Вот так. Были — и нет. Может, ушли. Может, птицы унесли. Может, Бог забрал обратно, пока мы в грязи ползали. Я не знаю. Никто из нас их потом не видел.

Мефодий сидел тихо. Очень тихо. Раньше он представлял крестоносцев иначе. Ну да, страшные. Ну да, святые воины. Но где-то внутри всё равно думал о них как о людях из рассказов, которых удобно вспоминать у печи, когда снаружи воет ветер. Теперь перед глазами стояло поле, кровь, птицы, кресты на лбу и человек с двумя топорами, который шёл через копья так, будто боль была для других.

— Так что получается, — сказал он медленно, — если у лесника под повязкой крест…

— Тогда нам лучше быть очень вежливыми, — закончил староста.

— Но вы же сами говорили, что он не настоящий.

— Я говорил, что не знаю, что настоящему крестоносцу делать в нашем болоте.

Староста сел наконец. Выглядел он уставшим. Не как после работы, а как после старой памяти, которая снова вытащила из него силы.

— Каждый из них имеет такой статус, что перед ними короли головы склоняют. Расы всякие детей ими пугают. Эльхи, ксоны, горные, болотные — все. И ты мне скажи, Мефодий, зачем такой человек покупает дом лесника рядом с Посеками? Дрова рубить? Рыбу ловить? Коз от старухи Авдотьи гонять?

Мефодий не ответил.

Ответа не было.

— Может, он не из тех, — неуверенно сказал он. — Может, служитель какой. Или бывший. Или… рекрут.

Староста хмыкнул.

— Рекрут с красными глазами, который велит барону прийти самому.

— Ну да. Звучит плохо.

— У тебя редкий день ясной мысли.

Мефодий даже не стал спорить.

Староста взял мешочек с монетами, пересыпал часть на стол и начал считать. Монеты тихо стукались одна о другую. Обычный звук. Денежный. Земной. После рассказа о крестоносцах он звучал почти неприлично.

— Иди, — сказал староста. — Степану передай, чтоб завтра к кузнецу зашёл. Петю найди и заставь доделать курятник, пока его жена ко мне не пришла жаловаться. А про лесника языком не трепать. Особенно у колодца. Понял?

— Понял.

Мефодий поднялся.

У двери он остановился.

— Староста.

— Ну?

— А если он всё-таки крестоносец?

Староста не сразу ответил. Он смотрел на монеты, но уже не считал.

— Тогда, Мефодий, нам остаётся молиться, чтобы он пришёл сюда не за нами.

Мефодий вышел.

Дверь закрылась. Снаружи снова вернулась деревня: голоса, шаги, лай собаки, скрип тележного колеса. Староста остался один в полутёмной ратуше. Свеча догорала, воск растёкся по подставке, перо лежало рядом с недописанной строкой.

Он долго сидел неподвижно.

Потом медленно поднялся, подошёл к сундуку у стены и достал из-под старых списков чистый лист. Бумага была хорошая, плотная, не для деревенских долгов и не для жалоб на сломанную мельницу. Такую берегли для людей, которым нельзя писать просто так.

Староста сел, обмакнул перо в чернила и завис над первой строкой.

Рука дрогнула.

Он выругался себе под нос, сжал пальцы крепче и написал обращение. Несколько слов. Потом остановился, прислушался к шуму за окном и посмотрел в сторону леса, хотя стены ратуши не позволяли видеть ни тропы, ни реки, ни дома с красной повязкой на крыльце.

— Не нравится мне это, — сказал он тихо.

Перо снова заскребло по бумаге.

А за деревней, далеко за частоколом, Приграничный лес стоял тёмной полосой. Река блестела между деревьями, старый мост держал тишину, и дом лесника будто провалился в вечернюю тень.

Там не горел свет.

И всё равно старосте казалось, что кто-то смотрит оттуда на Посеки.