Глава 4 — Необычный диалог

Ночью лес возле дома Айвена не спал.

Он редко спал по-настоящему. Даже когда между деревьями не ходили люди, не трещали ветки под звериными лапами и не рвалась где-то вдалеке добыча под зубами хищника, лес всё равно жил своей глухой, тяжёлой жизнью. В темноте перекликались птицы, которых днём почти не было слышно. У реки шуршала вода. В корнях возилась мелочь. Иногда ветер проходил между соснами так низко, будто кто-то большой и невидимый наклонялся к земле и нюхал следы.

Но этой ночью что-то изменилось.

Волки выли чаще обычного.

Не одинокие. Стая на стаю. Голоса поднимались с разных сторон леса, цеплялись друг за друга, рвались, сходились в длинный дрожащий вой. Айвен слышал их даже сквозь сон. Один раз открыл глаза, лежа на короткой лавке у печи, и долго смотрел в потолок, не двигаясь. Лавка впилась в спину так, будто за ночь решила стать пыткой, а не мебелью. На полу рядом засохла лужица супа, которую он вчера так и не домыл нормально. Сначала собирался, потом сел, потом сказал себе “сейчас минуту посижу” и проснулся уже от волков.

— Альянсы собираете, что ли, — пробормотал он в темноту.

В ответ где-то далеко протянуло новое завывание. Ниже прежних. Гуще.

Айвен сел, потёр лицо ладонями и поморщился. В доме пахло дымом, лекарственными травами, кровью, мокрой тканью и грибным супом. Запахи смешались так плотно, что обычный человек, наверное, открыл бы окна. Айвен окна не открыл. Слишком хорошо знал, что иногда дом стоит держать закрытым не от холода, а от мира.

Наверху скрипнула доска.

Он замер.

Сначала решил, что ей просто больно и она повернулась во сне. Потом доска скрипнула ещё раз, осторожно, с паузой. Не сон. Кто-то пытался понять, где находится, и делал это так тихо, как мог.

Айвен поднялся. Спина хрустнула. Он посмотрел на лавку с ненавистью, как на личного врага, потом взял с края стола деревянную миску, в которой ещё оставалось немного остывшего супа, и пошёл наверх.

На лестнице он остановился.

За занавеской было тихо. Слишком тихо для человека, который просто проснулся. Айвен знал такие тишины. В них обычно кто-нибудь держит нож или думает, где окно.

— Эй, синеглазка, — сказал он негромко. — Если ты там решила встать и героически умереть от собственной упрямости, то предупреждаю: половицы у меня старые. Выдают всех. Даже тех, кто очень старается.

Ответа не было.

Айвен отодвинул занавеску.

Лиса сидела на кровати.

Не прямо, конечно. Полусидела, скорее. Одной рукой держалась за край тёмно-синего покрывала, другой прижимала шерстяной плед к груди. Лицо у неё было бледное, под глазами легли тени, серебристые волосы спутались и рассыпались по плечам. Перевязка на боку уже успела чуть потемнеть. Голубые глаза лихорадочно метались по комнате: окно, дверь, стул, полка, Айвен, его руки, красная повязка, снова дверь.

Она видела много. Думала быстро. Это ему не понравилось.

— Где я? — спросила она. Голос дрожал, но не разваливался. — Кто ты такой?

Айвен посмотрел на миску в своей руке, потом на неё.

— У меня дома. Я — тот дурак, который вчера не прошёл мимо.

— Где моя одежда?

— Сушится.

Она резко вдохнула.

— Ты…

— Раны промывал, — перебил Айвен. — Одежда была в крови, грязи и чужих загадках. Лишнего не трогал. Не потому, что святой, а потому что мне проблем хватает.

Лиса смотрела на него так, будто выбирала, верить ли хоть одному слову. Плед она сжала крепче. Пальцы побелели.

— Ты крестоносец.

— А ты эльха. Видишь, как быстро мы нашли общие темы.

Она попыталась отодвинуться к стене, но тут же скривилась от боли. Айвен сделал шаг вперёд и сразу остановился, когда увидел, как она напряглась.

— Не дёргайся, — сказал он. — Бок снова откроешь.

— Не подходи.

— Да я и не рвусь. У меня вообще утро плохо началось. Хотя, судя по волкам, для кого-то ещё хуже.

Она перевела взгляд к окну.

За мутным стеклом висела тёмная ночь. Луна стояла высоко, полная, почти белая. Её свет лежал на подоконнике холодной полосой и делал комнату чужой. Углы темнели. На полке блестели банки с травами. У стены висела её одежда, разложенная на верёвке ближе к печному теплу, и оттуда поднимался слабый пар.

Лиса увидела одежду. Потом увидела корзинку рядом со стулом.

Она дёрнулась к ней.

— Не надо, — сказал Айвен.

— Отдай.

— Ты даже до края кровати нормально не дойдёшь.

— Отдай.

Айвен поставил миску на маленький столик у стены.

— Сначала ответь, что в ней.

— Грибы.

— Ага. Я тоже вчера за грибами сходил. Обычно после этого за мной не бегают егерь, церковник, пёс и тигр.

Её лицо изменилось совсем чуть-чуть. Но Айвен заметил.

— Тигр, — повторил он. — Знаю. Мне тоже интересно, что он забыл в Приграничном лесу. Прямо очередь из вопросов. Кто ты? Почему тебя гнали? Почему у тебя в кафтан вшита ксонская пластина? Почему ты так держишься за корзинку? И почему, когда я снял повязку, ты сказала: “Только не крестоносец”?

Лиса молчала.

Он усмехнулся без радости.

— Хороший разговор. Прямо семейный.

— Мне нужно уйти.

— Куда?

— Не твоё дело.

— Вчера, когда я вытаскивал тебя из леса, твоё “не твоё дело” текло у меня по рукам кровью.

Она сжала зубы.

— Я не просила меня спасать.

— Да. Обычно самые проблемные не просят. Просто лежат под тигром и ждут, пока кто-нибудь сам догадается.

Лиса отвела взгляд. В этом движении была не обида. Скорее злость на то, что он попал слишком близко.

Айвен уже хотел сказать что-то ещё, но внизу, снаружи, тяжело стукнули в дверь.

Оба замерли.

Стук повторился.

Не осторожный деревенский. Не “хозяин, открой, поговорить надо”. Твёрдый, властный. Так стучат те, кто считает, что дверь обязана открыться.

Айвен медленно повернул голову к лестнице.

Лиса побледнела ещё сильнее.

— За тобой? — спросил он тихо.

Она не ответила.

Это тоже был ответ.

Снизу донёсся голос Марка:

— Эй! Открываем! У вас очаг горит!

Айвен прикрыл глаза.

— Заботливый какой.

Снаружи послышался второй голос. Более резкий, с церковной выправкой и плохо скрытой злостью:

— Я служитель церкви! А ну дверь открывайте!

Лиса дёрнулась к краю кровати. Айвен сразу поднял руку.

— Сиди здесь.

— Я не буду…

— Сиди. Здесь. И не высовывайся.

Она смотрела на него, не моргая.

— Ты выдашь меня?

Айвен несколько секунд молчал. Внизу снова ударили в дверь. Доски жалобно дрогнули.

— Если бы хотел выдать, — сказал он, — не стирал бы твою одежду у реки, как последний дурак.

Лиса не нашла, что ответить.

Айвен подошёл к полке и заметил пустое место.

Тесак.

Он медленно повернулся к ней.

Лиса сидела неподвижно, но плечи были напряжены. Глаза — слишком спокойные для раненой, напуганной гостьи.

— Нашла железку?

— Нет.

— Врёшь плохо. Это хорошо. Значит, ещё силы не вернулись.

— Не подходи.

— Не собирался. Пока.

Стук внизу стал сильнее.

— Ломаем? — донёсся голос Марка.

— Да, давай, — ответил служитель.

Айвен выдохнул через нос. Усталость с его лица исчезла. Не резко, не красиво. Просто ушла. Вместо неё осталось то, что Лиса не хотела бы видеть вблизи: спокойствие человека, который умеет решать угрозы быстро.

Он посмотрел на неё в последний раз.

— Слушай внимательно, синеглазка. Не встаёшь. Не кричишь. Не бросаешься с тесаком на первого, кто войдёт. И если вдруг решишь, что сейчас самое время сбежать через окно, вспомни, что второй этаж, раны и ночь — плохая компания.

— А если они войдут?

— Не войдут.

— Откуда ты знаешь?

Айвен поправил красную повязку. Узел сидел крепко.

— Мой дом.

Он развернулся и пошёл вниз.

Лиса осталась одна.

Некоторое время она просто слушала его шаги. Доски скрипели под ним совсем иначе, чем под ней. Уверенно, тяжело. Он знал каждую ступень, каждую слабую доску, каждый угол. Дом действительно был его. И сейчас это было одновременно хорошо и страшно.

Снизу дверь снова содрогнулась.

— Открывай, кому сказано! — крикнул служитель.

Лиса сжала тесак под пледом.

Рукоять была грубой и холодной. Слишком большой для её руки, не сбалансированной, явно хозяйственной. Не оружие. Но если подойти близко, и такая вещь может решить разговор.

Она осторожно спустила ноги с кровати. Боль ударила в бок, дыхание сбилось. Лиса зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя. Несколько секунд сидела, согнувшись, и ждала, пока темнота перед глазами рассеется.

Внизу щёлкнула задвижка.

Дверь открылась.

И сразу голос Айвена, низкий, злой, совершенно не похожий на тот, которым он ворчал про суп:

— Я тебе сейчас шею сломаю. Что вас за черти принесли?

Лиса замерла.

Снаружи стало тихо.

Потом служитель, уже не так уверенно, произнёс:

— Эй, богохульник! Я служитель церкви!

Айвен ответил почти лениво:

— Да что ты. И что же нужно святому человеку от меня посреди ночи?

Лиса медленно поднялась.

Ей нельзя было шуметь. Нельзя было вмешиваться. Нельзя было доверять ему.

Но и сидеть на кровати, пока её судьбу решали внизу, она не могла.

Она сделала шаг к полке, где раньше лежал тесак, и заметила на нижней доске маленький нож.

Короткий, тонкий, скорее кухонный, чем боевой.

Лиса взяла его.

Рука дрожала. От боли. От слабости. От страха. От всего сразу.

Снизу служитель сказал:

— Именем церкви мы должны обыскать дом!

Айвен тихо усмехнулся.

— Да..? Ну надо же. А причина-то какая?

— Мы думаем, что беглянка скрывается здесь, — ответил Марк.

Лиса сжала нож так крепко, что рукоять больно впилась в ладонь.

Вот и всё.

Они нашли её.

Служитель стоял на нижней ступени крыльца с факелом в руке и пытался выглядеть так, будто это он хозяин происходящего.

Получалось плохо.

Огонь дрожал на ветру, бросая рыжие пятна на его лицо, кольчугу и крест на груди. После дневной погони броня была в грязи, на плече висела сорванная ветка, а под глазами залегли тени. Он всё ещё держал подбородок высоко, но Айвен видел, как у него ходит горло, когда он сглатывает.

Марк стоял чуть сбоку, ближе к краю крыльца. Лук был у него в руке, но тетива не натянута. Нож на поясе, сапоги в мокрой земле, волосы прилипли ко лбу. Он смотрел не только на Айвена. Он смотрел на дверь, на окна, на щели между брёвнами, на тёмные углы двора. Егерь. Привык искать следы. Привык замечать, где кто спрятался.

Чёрный сидел у тропы и тихо рычал.

Не на дом.

На Айвена.

Айвен стоял в дверях босиком, в мятой рубахе и с красной повязкой на лбу. Одной рукой держал дверь, второй опирался о косяк. Вид у него был такой, будто его не к обыску пришли звать, а разбудили из-за глупого спора о курятнике.

— Ну? — спросил он. — Я жду. Только недолго.

Служитель вскинул подбородок.

— Мы преследуем беглянку. Есть основания полагать, что она скрывается в вашем доме.

— Основания, значит.

— Да.

— Какие?

Служитель замялся на долю секунды. Этого хватило.

— Следы привели сюда, — сказал Марк, перехватывая разговор. — Собака тоже.

Айвен перевёл взгляд на Чёрного.

Пёс зарычал громче, но не поднялся.

— Хороший пёс, — сказал Айвен. — Умнее некоторых.

Марк нахмурился, не сразу поняв, оскорбили его или похвалили собаку. Служитель понял быстрее и сделал шаг вперёд.

— Именем церкви, мы требуем обыскать дом.

Айвен посмотрел на него.

Долго.

Ветер прошёл между деревьями. Факел зашипел, сбросил искру. Где-то у реки плеснула вода. Сверху, над крыльцом, скрипнула старая балка. Дом будто тоже слушал.

— Ты требуешь? — спросил Айвен.

— Я служитель церкви.

— Я слышал. Ты уже говорил.

— Тогда вы понимаете, что отказ будет расценен как сопротивление церковной власти.

Айвен чуть наклонил голову.

— А если я скажу, что у меня в доме нет твоей беглянки?

— Мы должны убедиться.

— А если я скажу, что ты не войдёшь?

Служитель поднял факел выше, будто огонь мог добавить ему веса.

— Тогда вы понесёте ответственность. Если вы скрываете преступницу, наказание коснётся и вас. Мы должны поймать её, допросить и передать в камеру до решения барона и церкви.

Марк поморщился. Ему, похоже, не понравилось, как резко служитель полез вперёд. Но он промолчал.

Айвен усмехнулся.

— Преступницу.

— Да.

— И что она сделала?

— Вам не положено это знать.

— Не положено, — повторил Айвен. — Удобно.

— Назовите себя, — резко сказал служитель. — Кто вы такой?

Айвен несколько секунд смотрел на него без выражения.

Потом оттолкнулся от косяка и вышел на крыльцо.

Служитель не отступил сразу, но плечи у него напряглись. Марк шагнул чуть в сторону, освобождая себе место для движения. Чёрный перестал рычать и прижал уши.

Айвен остановился на верхней ступени.

— Айвен Веллер, — сказал он спокойно. — Капитан Святого Рыцарского Ордена Крестоносцев.

Слова легли в ночной воздух тяжело, как мокрая земля на крышку гроба.

Марк моргнул.

Служитель сначала не понял. Или понял, но не позволил себе поверить. Лицо его дёрнулось, рот приоткрылся, факел опустился на ладонь ниже.

— Капитан… — начал он. — Крестоносцев?

— Говори тише.

Служитель вздрогнул.

Марк побледнел не резко, а постепенно, будто кровь медленно уходила из лица.

— Не может быть, — сказал служитель. — Орден расформирован.

Айвен посмотрел на него почти с сочувствием.

— Ты сейчас правда решил объяснить мне, что стало с моим Орденом?

— Я… — служитель сглотнул. — Крестоносцы… рыцари… их…

— Их что?

Служитель начал злиться. Айвен видел это часто: когда человек слишком быстро пугается, он хватается за гнев как за палку в темноте.

— Чепуха, — выдавил служитель. — Думаешь, я поверю первому встречному с красной тряпкой на лбу? За такие слова на костёр отправляют.

Марк тихо сказал:

— Отец Кален…

— Молчи, — бросил служитель.

Айвен медленно улыбнулся.

— Отец Кален, значит.

Служитель понял, что имя прозвучало лишним, и сжал зубы.

Айвен поднял руку к повязке.

Марк сразу опустил взгляд. Инстинктивно. Как человек, которому старшие когда-то говорили: если увидишь крест на лбу — не смотри долго, дураком станешь или мёртвым. Служитель, наоборот, смотрел прямо. Упрямо. Почти вызывающе. До последнего пытался сохранить свой мир целым.

Айвен развязал узел.

Красная ткань соскользнула в его ладонь.

Крест на лбу открылся.

Он не вспыхнул ярким театральным светом. Не залил двор золотом. Не превратил ночь в день. Сначала он просто был: вырезанный в коже, глубокий, прямой, страшно аккуратный. Потом изнутри пошёл свет. Тёплый по цвету, но не по ощущению. Жёлто-золотой, плотный, словно в маленьких линиях креста держали не огонь, а приказ.

Ветер стих.

Чёрный лёг на землю и заскулил.

Факел в руке служителя горел ровно, без трепета. В лесу замолчали насекомые. Даже река будто стала тише. Служитель смотрел на крест, и всё, чем он пытался быть — власть, закон, церковный голос, человек с правом входить в чужие дома, — осыпалось с него, как старая штукатурка.

Он рухнул на одно колено.

— Всевышний, прости слугу своего…

Голос у него сорвался.

Марк стоял рядом, белый как мел. Он тоже хотел что-то сделать. Поклониться, отойти, креститься, бросить лук, провалиться под землю. В итоге просто опустил голову и сжал пальцы так крепко, что костяшки стали белыми.

Айвен смотрел на них сверху вниз.

Никакого торжества в его лице не было. Только усталое раздражение.

— Теперь слушайте сюда, — сказал он.

Служитель опустил голову ниже.

— Пожалуйста… именем Всевышнего… я не совершал зла. Я не знал…

— Я сказал: слушай.

Служитель замолчал.

— Вы не войдёте в мой дом. Вы не будете ломать мою дверь. Вы не будете кричать под моими окнами, махать факелом и пугать зверьё, которое и так сегодня дурное. Если ваша беглянка здесь, это теперь моё дело. Если её здесь нет, это тоже моё дело. Я ясно говорю?

Марк кивнул.

Служитель выдавил:

— Да, капитан.

Айвен чуть прищурился.

Слово “капитан” ударило неприятно. Не потому что было неверным. Наоборот.

— Ещё раз увижу вас у своего дома без приглашения, — сказал Айвен тише, — и вы оба будете объяснять Высшему, почему решили, что моя дверь нуждается в вашем сапоге.

Служитель побледнел ещё сильнее.

— Мы уйдём.

— Не бегом, — добавил Айвен. — А то совсем жалко будет.

Марк, кажется, едва заметно кивнул, будто именно об этом и думал.

Айвен снова завязал повязку. Крест исчез под красной тканью. Звуки вернулись не сразу. Сначала тихо плеснула река. Потом где-то далеко щёлкнула ночная птица. Потом факел снова начал дрожать на ветру.

Мир как будто вспомнил, что должен двигаться.

Айвен сделал шаг назад, в дом.

— Пошли вон.

Он закрыл дверь.

Задвижка встала на место с глухим деревянным стуком.

Несколько секунд Марк и служитель стояли на крыльце молча.

Потом служитель поднялся так быстро, что едва не споткнулся о нижнюю ступень. Лицо у него стало злым, но это была неправильная злость. Та, что появляется у человека после унижения, когда он ещё не может дышать ровно, но уже хочет найти виноватого рядом.

— Уходим, — сказал он.

Марк осторожно посмотрел на дверь.

— А если она там?

Служитель повернулся к нему.

— Если она там, Марк, то мы с тобой только что видели, как дверь в её могилу закрылась изнутри.

— Ты уверен?

— В чём? Что она там? Нет. Что если она там, мы её не заберём? Да.

Чёрный поднялся с земли и подошёл к хозяину, всё ещё поглядывая на дом. Пёс не лаял. Даже не рычал. Только жал уши и держался ближе к ноге Марка.

Марк погладил его по загривку.

— След вёл сюда.

— Твой след привёл нас к капитану крестоносцев, — прошипел служитель. — Поздравляю. Лучший егерь баронства, мать твою. Выследил вместо эльхи легенду, которую лучше обходить по другой дороге.

— Я шёл по следам.

— Да хоть по звёздам! Ты понимаешь, кто он?

Марк не ответил сразу.

Он понимал. Не полностью, конечно. Никто из простых охотников не понимал таких людей полностью. Но он слышал рассказы. Слышал, как старые солдаты замолкали на слове “капитан”. Слышал, как священники в баронстве говорили о крестоносцах вроде бы с почтением, но глазами искали дверь.

— Айвен Веллер, — сказал Марк тихо. — Я думал, это имя из старых песен.

— Старые песни иногда открывают дверь и обещают сломать тебе шею.

Марк выдохнул.

— Она эльха, да?

Служитель бросил на него злой взгляд.

— А ты только сейчас решил уточнить?

— Ты мне не говорил.

— Тебе не надо было знать.

— Мне надо было знать, за кем я иду.

Служитель хотел огрызнуться, но усталость и страх сделали его лицо серым.

— Да. Эльха. И не простая, если за неё велели платить столько. Живая — хорошо. С вещью — ещё лучше. Мёртвая — допустимо, если вещь останется. Но теперь…

Он посмотрел на дом Айвена.

В окнах не было света.

Это почему-то пугало сильнее.

— Теперь докладываем, что след потерян, — сказал Марк.

— Нет.

— Нет?

— Докладываем, что цель, вероятнее всего, мертва.

Марк нахмурился.

— Но мы не знаем.

— Мы знаем достаточно. Если она попала к Айвену Веллеру, к капитану тех, кто резал эльхов, к Палачу Божьему, который, если верить летописям, сжигал целые поселения безбожников и язычников, то шансы у неё хуже, чем у мыши в пасти Чёрного.

Пёс тихо фыркнул.

Марк посмотрел на дверь ещё раз.

— А если он её защищает?

Служитель замолчал.

Эта мысль была хуже первой.

Если капитан крестоносцев убил эльху — всё понятно, страшно, но понятно. Если капитан крестоносцев приютил эльху, перевязал ей раны и не пустил церковь в дом — это уже не страх. Это трещина в самом порядке вещей.

— Тогда молись, — сказал служитель глухо.

— За кого?

— За всех нас.

Они пошли от дома быстро.

Не бегом. Служитель очень старался не бежать. Марк тоже. Но шаги всё равно получались слишком частыми, дыхание слишком громким, а спины слишком прямыми у людей, которые мечтают оказаться дальше. Чёрный шёл рядом, не отставая, и ни разу не оглянулся.

У старого моста служитель остановился и посмотрел назад.

Дом лесника стоял в темноте, окружённый соснами. Красная повязка больше не светилась в дверях, крест был скрыт, Айвена не было видно. Но у служителя всё равно было чувство, что из тьмы на них смотрят.

— О её смерти, — сказал он, будто закрепляя решение. — Так и напишем.

Марк не спорил.

Только тихо добавил:

— А если барон спросит, где тело?

Служитель усмехнулся. Сухо, зло, почти безумно.

— Скажем правду. Тело осталось там, куда мы не имеем права войти.

Марк посмотрел на него.

— Он взбесится.

— Пусть бесится. Лучше барон живой и злой, чем мы мёртвые и послушные.

Они перешли мост.

Лес за их спинами снова зашумел.

Айвен стоял внутри у двери и слушал, пока шаги не стихли.

Он не сразу поднялся наверх. Сначала просто стоял, держась ладонью за задвижку. Под пальцами дерево было тёплым. В груди неприятно тянуло. Не от страха. От того, что имя снова прозвучало вслух. Полное. С титулом. С тем старым весом, который он оставил где-то за войнами, могилами и клятвами, но который, как выяснилось, всё ещё умел находить дорогу домой.

Айвен коснулся края повязки.

— Вот и показался, старый дурак, — сказал он себе.

Сверху не было ни звука.

Это ему не понравилось.

Он поднялся по лестнице медленно, но без обычной бытовой усталости. Каждая доска скрипела под ногой. На втором этаже было темно, только лунный свет из окна резал комнату косой полосой. Кровать пустой не была. Лиса сидела на ней, всё ещё укрытая пледом.

Но теперь в руке у неё был маленький нож.

Не тесак.

Второй.

Айвен остановился у занавески и посмотрел на нож. Потом на Лису.

— Ну конечно, — сказал он. — День без второго ножа был бы слишком простым.

Лиса держала оружие перед собой. Рука дрожала. Лезвие ловило лунный свет.

— Не подходи.

Айвен устало вздохнул.

— Я только что выгнал за тебя церковника, егеря и собаку. Может, начнём хотя бы с “спасибо”?

— Кто ты такой?

— Мы уже проходили.

— Я слышала, что ты сказал.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Лиса сглотнула. Голубые глаза блестели в темноте. Не только от страха. Там было что-то ещё. Узнавание, которое она сама не хотела признавать.

— Айвен Веллер не должен жить в лесу.

Айвен чуть улыбнулся.

— Согласен. Но лес против не был.

— Капитан крестоносцев не спасает эльх.

— А вот тут, как видишь, вышла путаница.

Она сжала нож крепче.

— Зачем?

Айвен посмотрел на неё. Потом на перевязку, которая снова темнела.

— Потому что тигр был ближе меня к твоей смерти. Мне не понравилась очередь.

Лиса не поняла, шутит он или говорит правду.

Айвен тоже не был уверен.

Внизу под дверью ветер шевельнул щель. Дом скрипнул. Где-то в глубине стены, за печью, будто очень далеко, едва слышно отозвался металл.

Айвен медленно повернул голову к звуку.

Лиса заметила это.

— Что там?

— Ничего.

— Врёшь плохо.

Он посмотрел на неё и усмехнулся.

— Учишься у меня?

Она не опустила нож.

Айвен сделал шаг в комнату.

— Так, синеглазка. Слушай внимательно. Пока что я тебе зла не желаю. Но я устал, у меня болит спина, на полу засох суп, под дверью только что топталась церковь, а ты сидишь на моей кровати с моим ножом. Поэтому по-хорошему. Положи его.

— Нет.

— Положи.

— Отойди.

— Я в своём доме.

— А я в доме крестоносца.

Айвен замолчал.

Вот это было сказано не из упрямства. Из страха, который старше их сегодняшней встречи. Страха, впитанного в сказки, кровь, память рода. Он видел такой взгляд у эльхов раньше. На войне. Перед кострами. Перед казнями. Перед тем, как всё стало таким грязным, что победа перестала отличаться от проклятия.

Он сделал шаг назад.

Не потому что боялся ножа.

Потому что понял: если подойдёт сейчас, она увидит не спасителя. Она увидит то, от чего её народ веками учил бежать.

— Хорошо, — сказал он тише. — Сиди с ножом. Только не упади на него. Будет глупая смерть, даже для моего дома.

Лиса не ответила.

Айвен развернулся к лестнице.

— Я внизу. Если решишь сбежать, сначала вспомни про бок. Если решишь меня убить, постарайся не шуметь. Я сегодня очень хочу поспать.

Он сделал два шага, и за его спиной Лиса вдруг спросила:

— Они уйдут?

Айвен остановился.

— Эти двое? Да.

— Вернутся?

— Сами — нет.

— А другие?

Айвен не обернулся сразу.

Металл за стеной снова отозвался едва слышным шёпотом.

На этот раз он услышал его ясно.

Не слово.

Зов.

Айвен закрыл глаза.

— Вот это, — сказал он, — хороший вопрос.

Айвен не пошёл вниз.

Он остановился у лестницы и несколько секунд стоял спиной к Лисе, будто выбирал, какая из бед в доме сейчас главнее. За дверью уже не было шагов Марка и служителя. Ветер шевелил щели в брёвнах, где-то внизу остывала печь, на полу высыхал вчерашний суп, а за стеной возле старого креста тихо, почти ласково, звал металл.

Лиса сидела на кровати с ножом в руке и не дышала ровно.

Айвен слышал это. Рваные вдохи. Слишком короткие паузы. Сухой звук, когда она сглатывала. Она держалась изо всех сил, но тело было против неё. Раны тянули, жар поднимался, рука дрожала. Нож в такой руке был опасен скорее для неё самой, чем для него.

Это не успокаивало.

Раненый человек с ножом всегда опасен, особенно если ему страшно.

— Положи его, — сказал Айвен, не оборачиваясь.

— Нет.

— Я тебя уже просил.

— А я тебе уже ответила.

Он медленно повернулся.

В лунном свете Лиса выглядела почти призраком. Серебристые волосы спутались, голубые глаза блестели слишком ярко на бледном лице. Плед сполз с плеча, но она удерживала его локтем, другой рукой направляя нож в сторону Айвена. Нож был маленький, кухонный. Смешной, если смотреть на железо. Несмешной, если смотреть на её глаза.

— Упрямая, — сказал Айвен.

— Осторожная.

— Называй как хочешь.

Он сделал шаг к столу, не к ней. Взял стул, развернул и сел так, чтобы между ними оставалось расстояние. Спина тут же напомнила, что ночёвка на лавке не прошла даром. Айвен поморщился и устроился поудобнее.

Лиса насторожилась сильнее.

— Что ты делаешь?

— Сижу.

— Зачем?

— Ты сказала не подходить. Вот не подхожу. Довольна?

Она не ответила.

Айвен положил руки на колени, открыто, без резких движений. Это было глупо. Он не любил показывать пустые руки, когда напротив держали нож. Но с ней сейчас иначе нельзя было. Если давить, она сломается или кинется. Если шутить слишком много, решит, что он издевается. Если говорить как капитан, увидит только крест под повязкой.

Приходилось быть человеком.

Он от этого давно отвык.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Не твоё дело.

— Тогда буду звать синеглазкой.

— Не смей.

— Ладно. Буду звать “та, что испортила суп”.

Она моргнула. Кажется, не ожидала такого поворота.

— Что?

— Суп. Грибной. Хороший был. Я его уронил, когда ты проснулась и решила начать знакомство с проклятий.

— Я не проклинала.

— “Только не крестоносец” прозвучало достаточно похоже.

Лиса сжала нож крепче.

— Ты не понимаешь.

Айвен усмехнулся, но без злобы.

— Вот тут осторожнее. Обычно, когда мне говорят “ты не понимаешь”, дальше выясняется, что я понимаю слишком хорошо.

Она хотела ответить резко. Он видел, как фраза почти дошла до языка. Но потом Лиса отвела взгляд к окну. За стеклом темнел лес. Луна висела между ветвями, белая, холодная. Вдалеке снова завыли волки. Уже тише, но всё ещё слишком слаженно.

— Крестоносцы убивали моих, — сказала она.

Айвен не сразу ответил.

Металл за стеной замолчал, будто тоже слушал.

— Да, — сказал он наконец.

Лиса резко посмотрела на него.

Она, похоже, ждала оправдания. Или гнева. Или привычного “так было нужно”. Айвен мог бы сказать это. Когда-то говорил. Иногда даже верил.

Сейчас не стал.

— И ты говоришь это так спокойно?

— А как сказать, чтобы стало легче?

Нож дрогнул.

— Никак.

— Вот именно.

В комнате стало тесно от тишины. Айвен встал со стула. Лиса тут же подняла нож выше.

— Сиди, — сказал он. — Я не к тебе.

Он подошёл к печи, взял кочергу и поправил угли. Огонь нехотя ожил, бросил рыжий свет на стены. Комната стала теплее, но напряжение никуда не делось. На стенах зашевелились тени: полки, сушёные травы, край кровати, фигура Айвена, слишком крупная в тесном пространстве.

— Ты шла к барону, — сказал он, не глядя на неё.

Лиса молчала.

— Марк и церковник тебя гнали не просто так. У тебя в одежду вшита ксонская пластина. В корзине не грибы. Ну, грибы тоже, но не ради них ты чуть не умерла. И при всём этом ты решила, что лучший план — сидеть у меня на кровати с кухонным ножом.

— Как мне добраться до барона? — спросила она.

Айвен медленно повернул голову.

— Вот это ты сейчас серьёзно?

— Отвечай.

— Ты еле сидишь.

— Мне нужно к нему.

— Зачем?

— Не твоё дело.

— Опять.

Она попыталась встать.

Айвен даже не двинулся. Просто посмотрел.

Лиса поднялась на ноги, держась за край кровати. Плед сполз, она резко подхватила его, скривилась от боли, но не села. Нож был направлен в его сторону. Лицо побледнело ещё сильнее. Упрямая. Совсем дурная от долга, страха и жара.

— Покажи дорогу, — сказала она.

— Нет.

— Я не прошу помощи.

— А я и не предлагаю. Я запрещаю.

— Ты мне никто.

— В моём доме я всем кто-нибудь.

Она сделала шаг. Нога подкосилась, но она удержалась.

Айвен выдохнул через нос.

— Синеглазка…

— Не называй меня так.

— Тогда назови имя.

— Лиса.

Он замер едва заметно.

Имя прозвучало не как настоящее. Скорее как то, что дают себе на опасной дороге. Но было уже лучше, чем “никто”.

— Лиса, — повторил Айвен. — Сядь.

— Нет.

— Сядь, пока не упала.

— Я сказала…

Она не договорила.

Металл за стеной ударил голосом.

Не громко. Не для неё. Но Айвен услышал. Шёпот прошёл через брёвна, через печь, через старый крест и впился в затылок знакомым холодом. Меч звал настойчивее, чем раньше.

Лиса заметила, как изменилось его лицо.

— Что это?

— Ничего.

— Ты снова врёшь.

— У меня дом старый. Он издаёт звуки.

— Это не дом.

Айвен посмотрел на стену у печи.

В этот миг Лиса метнулась.

Для раненой она двигалась быстро. Очень быстро. Не к двери, как он ожидал, а к столу, где лежала её корзинка. Боль не остановила её сразу, только согнула в боку, но она всё равно протянула руку к ручке.

Айвен оказался рядом раньше.

Не побежал. Не прыгнул. Просто расстояние между ними исчезло.

Лиса резко развернулась с ножом.

Он перехватил её запястье до удара. Не сжал до боли, но так, что рука стала бесполезной. Лиса дёрнулась, попыталась ударить коленом, но рана подвела, и она почти упала. Айвен подхватил её за плечо.

— Пусти!

— Ты сейчас сама себе кишки развяжешь.

— Пусти!

— Нет.

Она попыталась вцепиться ему в лицо свободной рукой. Айвен отстранился, вздохнул и положил ладонь ей на лоб.

— Прости.

— Не…

Он произнёс короткую молитву почти беззвучно. Не полную формулу, а обрывок, старую привычку. Свет под повязкой не вспыхнул, но ткань на мгновение стала теплее. Лиса вздрогнула, глаза расширились от ярости и страха.

Потом веки тяжело опустились.

Нож выпал из её пальцев и стукнул о пол.

Айвен удержал её, чтобы она не рухнула следом. Несколько секунд стоял неподвижно, глядя на её лицо. Спящая, она всё равно хмурилась. Даже без сознания не доверяла миру.

— И чтоб ты знала, — сказал он тихо, — я очень не люблю прикосновения.

Он поднял её на руки, отнёс обратно на кровать и аккуратно уложил. Проверил перевязку. Кровь выступила по краю, но немного. Жить будет. Ругаться тоже.

Айвен накрыл её пледом, поднял нож с пола и положил на верхнюю полку, подальше. Потом нашёл второй нож у стола и убрал туда же.

— Два ножа, — пробормотал он. — В следующий раз обыскивать буду корзинки, эльхов, подушки, потолок и собственную задницу. Вдруг там тоже нож.

Меч снова позвал.

На этот раз сильнее.

Айвен медленно повернулся к стене.

— Вот ты неугомонный, а.

Он спустился вниз, остановился перед старым крестом возле печи. В доме было тихо. Слишком тихо. Лиса спала наверху, волки выли далеко, ночь давила в окна. Айвен коснулся креста пальцами. Дерево было тёплым, почти живым.

— По-хорошему же просил, — сказал он.

Крест молчал.

Айвен закрыл глаза.

— Впусти слугу своего в покой не карающий. Во имя добра и зла, тьмы и света.

Слова вышли тяжело, будто за каждое надо было платить.

Крест повернулся.

В стене открылась тонкая линия белого света. Брёвна разошлись бесшумно, слишком правильно для дерева. За ними показался узкий проход, ведущий вниз, хотя снаружи у дома не было подвала такой глубины. Из прохода потянуло холодом, камнем и железом.

Айвен взял лампу, но огонь в ней тут же потускнел.

— Да понял я. Светиться будешь сам.

Он вошёл.

Комната за стеной была не комнатой лесника.

Камень. Ровные плиты. Цепи под потолком, покрытые ржавчиной и пылью. Стены с рунами, часть из них едва заметно дышала синим светом. В центре, над низким камнем, висел меч.

Белоснежное тонкое лезвие. Сиренево-розовая рукоять в форме креста. Холодный свет, от которого тени становились слишком чёткими. Меч не двигался, но Айвен чувствовал его внимание. Как взгляд старого друга. Как упрёк. Как соблазн.

— Даже не начинай, — сказал Айвен.

Меч молчал так выразительно, что хотелось ударить его чем-нибудь.

Айвен обошёл камень и подошёл к рунам на дальней стене. Пальцы легли на три знака. Синий свет под ними дрогнул. В воздухе возник тонкий треск, похожий на сухие насекомьи крылья. Потом — шёпот.

Не голос. Не совсем. Скорее смысл, проходящий через камень, воду, кровь и старую клятву.

Айвен устало усмехнулся.

— Да нормально дела, Ларгон. Тихо. Спокойно. Я живу как обычный человек, разговариваю с оленем, ругаюсь с дровами, варю суп.

Руны дрогнули.

— Нет, это не жалоба. Это описание счастливой старости.

Свет пробежал по стене неровной волной.

Айвен помрачнел.

— Где я? В Баронском княжестве. Рядом с деревней Посеки. Да, той самой. Нет, я не прячусь. Я отдыхаю от всех вас.

Шёпот стал резче.

Айвен нахмурился.

— Эннон?

Он замолчал, слушая.

— В Посеки приехал? Зачем?

Руны ответили длиннее. Айвен сжал челюсть.

— Нет. Совпадения я не люблю. Ты это знаешь.

Меч за спиной едва слышно звякнул, хотя не касался ничего.

Айвен резко обернулся.

— И ты молчи.

Свет меча стал ярче на мгновение.

Айвен снова посмотрел на руны.

— У меня тут тоже кое-что странное произошло. Точнее, кое-кто. Эльха. Синеглазая. За ней гонялись церковник и егерь. У неё ксонская пластина в одежде и корзинка, к которой она лезла даже с дырой в боку.

Руны затихли.

Это Айвену не понравилось.

— Ларгон?

Ответ пришёл медленно.

Айвен побледнел не лицом, а взглядом. В нём будто на секунду выключилось всё бытовое.

— Королевские крови?

Он посмотрел вверх, туда, где за потолком тайной комнаты, за брёвнами, за досками второго этажа спала Лиса.

— Нет. Не знаю точно. Я не полез ей в душу. Только понял, что эльха.

Руны вспыхнули.

— Не ори на меня камнем. Я сказал — не знаю.

Айвен провёл ладонью по лицу.

— Свяжись с Энноном. Пусть не суётся к моему дому без предупреждения, а то я сегодня на гостей злой. И да, ты прав. Я не хочу ни во что ввязываться.

Меч снова шепнул.

Теперь уже почти словом.

Айвен резко повернулся.

— Я сказал — не хочу.

На дальней стене, там, где раньше были только трещины, медленно проявились буквы. Не церковные. Не деревенские. Старые, ровные, будто их выбивали не зубилом, а самой судьбой.

Айвен смотрел на надпись долго.

Потом перевёл взгляд на меч.

— Это твоё?

Меч сиял невинно.

— Не проказничай.

Свет не изменился.

— Я серьёзно.

Цепи над потолком едва звякнули, хотя воздуха не было.

Айвен шагнул к выходу.

— Рад был поговорить, друг. Нет, не с тобой, железка. С Ларгоном.

Он вышел из комнаты. Стена сомкнулась за спиной. Крест снова стал обычным деревянным крестом возле печи.

Айвен поднялся наверх и остановился у кровати. Лиса спала, сжав край покрывала, будто даже во сне готовилась защищаться. На лице у неё не было покоя. Только усталость и боль.

Айвен почесал щетину.

— В следующий раз спать будем по очереди. Или ты на полу.

Он помолчал.

— То есть я на полу. Неважно. Сам понял.

Он спустился вниз, сел за стол, положил голову на руки и закрыл глаза.

Дом скрипел. Лес шумел. Меч молчал так громко, что даже сон не шёл.

В замке барона снова ели поздно.

Барон не любил ужины, которые начинались после дурных новостей. Еда тогда теряла смысл. Мясо оставалось мясом, вино — вином, но удовольствие в них пропадало. Приходилось жевать просто из упрямства, чтобы слуги и гости видели: хозяин не выбит из равновесия.

Сегодня гостей не было.

Только Варн стоял у края стола с письмом в руке.

Барон сидел в кресле, держа куриную ножку, к которой почти не прикасался. Свечи горели низко. Гобелены на стенах утонули в полумраке. За окном клубился туман, и замковые башни казались не каменными, а вырезанными из серого дыма.

— Повтори, — сказал барон.

Варн опустил письмо.

— Марк сообщает, что след беглянки привёл их к дому лесника.

— К Айвену.

— Да.

Барон поморщился.

Имя уже раздражало его больше, чем слух.

— И?

— Дом им не позволили обыскать.

— Марк не позволил?

— Айвен.

Барон медленно положил куриную ножку на тарелку.

— Он показал крест?

— Судя по письму, да.

Барон закрыл глаза.

— Великолепно.

— Марк и служитель считают, что если беглянка была у него, она либо мертва, либо недоступна.

— Крестоносцы не любят эльхов.

— Так говорят.

— Так было.

Варн не стал спорить.

Барон провёл пальцами по кольцу.

— Значит, девчонка потеряна.

— Возможно.

— Ты опять со своим “возможно”.

— Потому что тела нет.

Барон раздражённо посмотрел на него.

— Ты хочешь, чтобы я отправил людей к капитану крестоносцев и попросил тело?

— Нет, господин.

— Хоть одна разумная мысль за вечер.

Варн сложил письмо.

— Но есть ещё одна проблема.

Барон поднял голову.

— Разумеется.

— Если беглянка действительно была важна, те, кто её искал, не примут такой ответ.

— Кто “те”?

Варн не успел ответить.

Снаружи, за толстыми стенами, раздался крик.

Один. Короткий.

Потом второй.

Потом наступила такая тишина, что даже свечи показались громкими.

Барон медленно встал.

— Что это?

Варн уже смотрел на дверь.

— Стража.

— Почему колокол молчит?

Ответ пришёл сам.

Двери зала покрылись инеем.

Сначала тонкая белая кромка появилась у нижнего края. Потом вверх побежали ледяные жилы, быстро, красиво, страшно. Железные петли хрустнули. Дерево потемнело от холода. По полу к столу поползла белая корка.

Варн выхватил меч.

Барон отступил от стола.

Двери распахнулись без удара.

В проёме стоял человек в плаще с капюшоном.

От него шёл холод. Не зимний, не природный. Такой холод бывает в склепах, где слишком долго не произносили имён. На чёрной ткани плаща лежал иней. Из-под капюшона светились красные глаза. На лбу горел красный крест, тонкий и злой, будто его вырезали не для служения, а для наказания.

Варн шагнул вперёд.

— Кто ты?

Чужак поднял руку.

Сосулька выросла из воздуха мгновенно. Тонкая, прозрачная, с тёмной сердцевиной. Она ударила Варна в грудь раньше, чем тот успел сделать второй шаг. Разведчик дёрнулся, выронил меч. Лёд прошёл насквозь и потянул его вверх, к люстре, как насекомое на булавке.

Барон застыл.

Варн ещё был жив несколько секунд. Пытался вдохнуть. Пальцы судорожно скребли по льду. Потом обмяк.

Чужак вошёл в зал.

За его спиной в коридоре лежали стражники. Некоторые уже не кричали. На полу росли ледяные шипы, красные у основания. По стенам полз иней. Камин шипел, огонь в нём съёжился, будто тоже хотел спрятаться.

Барон нашёл голос не сразу.

— Ты кто такой?

Чужак снял капюшон.

Кожа у него была бледной, с синеватым оттенком. Лицо молодое и старое одновременно: гладкое, но мёртвое в спокойствии. Красные глаза смотрели на барона без ненависти. Это было хуже. Ненависть хотя бы делает врага живым.

— Я тот, кто пришёл по твою душу, — сказал он.

Барон сглотнул.

— Не может быть. Я делал всё, как мне приказали.

— Нет.

Чужак шёл к нему медленно. Каждый шаг оставлял на камне белый след.

— Ты начал самовольничать.

— Я пытался исправить…

— Ты упустил беглянку.

Барон поднял руки.

— Люди шли за ней! Она ушла в лес, потом этот крестоносец…

Красный крест на лбу чужака вспыхнул.

Барон замолчал.

— Она королевских кровей, — сказал чужак. — Ты знал цену ошибки.

У барона отвисла челюсть.

— Королевских?..

Значит, Варн был прав. Значит, дело было хуже. Намного хуже. Не просто эльха. Не просто беглянка. Не просто чья-то посланница с корзинкой и ксонской пластиной.

Королевская кровь.

Барон вдруг понял, что все его планы были не планами, а детскими узорами на грязи перед сапогом взрослого человека.

— Я могу вернуть её, — быстро сказал он. — Я знаю, где она. У Айвена Веллера. У капитана. Если дать мне время…

Чужак остановился перед ним.

— Время тебе уже давали.

— Прошу…

— Ты начал много говорить.

Барон хотел крикнуть. Позвать стражу. Упасть на колени. Предложить золото. Землю. Имена. Всё, что всегда работало с людьми.

Но перед ним стоял не человек, с которым это могло сработать.

Чужак поднял два пальца.

Из воздуха выросла тонкая сосулька.

Барон успел только вдохнуть.

Лёд вошёл ему в висок.

Тихо.

Почти аккуратно.

Барон дёрнулся, глаза расширились, рот открылся, но слова не вышли. Кубок на столе упал, вино растеклось по скатерти тёмным пятном. Через несколько секунд тело барона тяжело осело в кресло, будто он просто устал сидеть прямо.

Чужак посмотрел на него без интереса.

Потом перевёл взгляд к окну.

Там, далеко за туманом, был лес.

Где-то в нём стоял дом у реки.

Где-то в этом доме спала беглянка королевских кровей.

Чужак снова накинул капюшон.

— Теперь, — сказал он тихо, — вернём то, что он спрятал.

За его спиной каменная стена зала покрылась инеем. На белой корке проступил знак: крест, перечёркнутый тонкой красной линией.

Замок барона замер.