Глава 2 — Кровь и медяки

Дом без матери стал другим.

Кензо вернулся на рассвете. Не потому, что хотел — просто больше некуда было идти. Ноги принесли сами, по привычке, въевшейся глубже, чем память о тепле. Он толкнул дверь, и она отворилась с тем же скрипом, с каким открывалась всегда. Но внутри было тихо.

Тишина в трущобах не бывает настоящей. Всегда найдётся звук: капает вода, скребётся крыса, ругаются соседи, плачет ребёнок. Но в этой тишине чего-то не хватало. Дыхания. Того надсадного, с присвистом дыхания, которое Кензо слушал каждую ночь и которое теперь оборвалось.

Он постоял на пороге, держась за косяк. Лежанка матери была пуста. Кто-то уже пришёл и забрал тело — может, тётя Лисса, может, похоронная артель, которая забирала умерших за медяк, чтобы сбросить в общую яму. Кензо не знал и не хотел знать. Он подошёл к лежанке, провёл ладонью по грязному тряпью, которым она укрывалась. Пальцы нащупали что-то твёрдое.

Под тряпьём лежал узелок.

Кензо развязал его осторожно, будто внутри могла быть змея. Там было немногое: две медные монеты, засохшая горбушка хлеба и сложенный в несколько раз лист бумаги. Бумага в трущобах — редкость. Кензо не умел читать, но знал, что это что-то важное. Он сунул узелок за пазуху, вышел на улицу и сел на ступени, прислонившись спиной к стене.

Солнце только вставало. Оно тянулось сквозь крыши длинными оранжевыми пальцами, трогало грязь, превращая её в золото, и Кензо вдруг подумал, что никогда не замечал, каким красивым может быть утро. Может быть, потому, что раньше он просыпался с мыслью о еде, а теперь еда была не нужна. Желудок сжался в комок и перестал напоминать о себе. Как будто тоже понял, что матери больше нет.

— Кензо.

Голос был тихим, осторожным. Он поднял голову. Перед ним стояла тётя Лисса — та самая, которую он спас на рынке. Сегодня она была в тёмном платке, лицо бледное, глаза красные.

— Я вчера приходила, — сказала она. — Ты ушёл. Я… я забрала твою мать. Похоронили в общей могиле. Я заплатила.

Кензо кивнул. Он хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Тётя Лисса присела рядом на корточки, положила руку ему на плечо. Ладонь была тёплая, пахло хлебом и чем-то травяным.

— Ты теперь один, — сказала она. — Знаешь это?

— Знаю.

— Если хочешь, можешь ночевать у меня. Место есть.

Кензо посмотрел на неё. В её глазах была жалость, но не та, к которой он привык — брезгливая, отстранённая, а другая. Похожая на ту, что была у матери в последний час.

— Нет, — сказал он. — Я справлюсь.

— Кензо…

— Я справлюсь.

Она не стала спорить. Только вздохнула, достала из-за пазухи краюху хлеба, положила рядом с ним.

— Держи. И будь осторожен. Те, кто за мной приходили… они ещё здесь. Ищут, кому бы отомстить за сорванную сделку.

Кензо взял хлеб, но есть не стал. Смотрел, как тётя Лисса уходит, растворяется в утреннем свете, и думал о том, что мир не изменился. Он был таким же жестоким, холодным и голодным, как и вчера. Просто теперь в нём не было ни одного человека, который знал бы его имя.

Он развернул узелок. Достал бумагу.

Лист был исписан мелким, аккуратным почерком, каким пишут люди, умеющие держать перо. Кензо водил пальцем по строчкам, не понимая слов, но чувствуя, как они важны. Это было письмо. И он почти не сомневался, от кого.

В трущобах не было школ, но были люди, которые умели читать. За медяк они пересказывали письма, за два — писали ответы. Кензо нашёл такого человека к вечеру.

Старик сидел у входа в питейную, грел руки о кружку с горячей водой и щурился на прохожих слепыми глазами. Его называли Чтецом, потому что он когда-то служил писарем в городской управе, пока не пропился и не потерял место. Теперь он читал за еду.

— Покажи, — сказал он, когда Кензо протянул письмо.

Пальцы старика были кривыми, с распухшими суставами, но они держали лист осторожно, почти нежно.

— Откуда у тебя это? — спросил он, разглядывая бумагу на свет.

— Нашёл.

— Врёшь. — Старик усмехнулся, но читать не отказался. — Ладно, не моё дело. Слушай.

Он прокашлялся и начал:

«Милана, моя родная…»

Кензо замер. Милана. Так звали мать. Никто не называл её по имени. Для всех она была просто «девка с угла» или «та, что живёт у бойни». А здесь, на бумаге, она была Миланой.

«Пишу тебе перед выступлением. Говорят, на севере прорыв, и демонов много. Нас посылают заслоном. Я знаю, что обещал вернуться через месяц, но не получится. Прости. Если со мной что-то случится, знай: я любил тебя. И нашего сына я люблю, хотя не видел его. Назови его как хочешь, но пусть он знает, что его отец был солдатом. Я оставил немного денег у старосты на площади. Возьми их, купи ему хорошую обувь. Здесь холодно, а у детей ноги мёрзнут быстрее, чем у взрослых».

Старик замолчал. Перевернул лист.

— Ещё есть.

«Кензо. Я всё-таки узнал, как ты его назвала. Хорошее имя. Пусть оно принесёт ему удачу. Я не могу быть рядом, но я буду смотреть на вас оттуда, откуда смотрят павшие. Береги себя. Твой муж, Эрхард».

Старик положил письмо на колени и посмотрел на Кензо. В его слепых глазах блеснуло что-то, похожее на жалость.

— Твой отец погиб, мальчик. Это похоронное письмо. Их рассылали семьям, когда солдаты не возвращались.

— Я знаю, — сказал Кензо. Голос прозвучал ровно, как будто речь шла о погоде.

— В нём ещё кое-что есть, — добавил старик. — На обороте приписка. Другой рукой.

Он перевернул лист.

«Мадам, я пишу вам как командир отряда, в котором служил ваш муж. Эрхард погиб, прикрывая отступление наших людей. Он спас тридцать семь жизней, но не смог спасти себя. Я видел его в последний момент. Он не кричал. Он просто стоял и рубил, пока не упал. Я похоронил его там, на перевале, и поставил камень с его именем. Если у вас будет возможность, передайте его сыну, что отец был храбрецом. Капитан Ренар».

Старик свернул письмо и протянул обратно.

— Медяк за чтение.

Кензо отдал монету — одну из двух, что нашёл в узелке. Старик сунул её в карман и снова поднёс кружку к губам.

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал он. — Такие редко возвращаются.

— Я знаю, — повторил Кензо.

Он вышел на улицу и сел на бревно, держа письмо в руках. Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на землю, и казалось, что город погружается в темноту, как в воду.

Отец был солдатом. Отец погиб, спасая других. Отец любил его, хотя никогда не видел.

Кензо перечитал письмо, водя пальцем по буквам, которые не понимал, но запоминал их начертания. Потом свернул, сунул за пазуху, рядом с амулетом — камнем, который он считал талисманом.

Теперь у него было две вещи, которые имели цену.

Вернувшись домой, он нашёл отчима.

Тот сидел на лежанке матери, развалившись, как у себя в казарме. Грязный, небритый, с красными глазами и запахом перегара, который заполнил всю комнату.

— А, щенок, — протянул он, увидев Кензо. — Живой ещё.

Кензо остановился в дверях.

— Где шлюха? — спросил отчим. — Опять ушла на угол?

— Она умерла, — сказал Кензо.

Отчим помолчал. Потом хмыкнул, почесал заросшую шею.

— Ну и правильно. Даром хлеб жрала. А ты, значит, наследство собираешь?

Он поднялся, шатаясь, и двинулся к Кензо.

— Где деньги, щенок? Она ведь что-то оставила. Я знаю, у неё были медяки.

Кензо сжал кулаки.

— Нет денег.

— Врёшь.

Рука отчима схватила его за шиворот, приподняла. Кензо смотрел в его лицо, в мутные глаза, в щетинистые щёки, в шрам на подбородке — след от ножа, который ему полоснули в пьяной драке. Этот человек бил его с тех пор, как Кензо научился стоять на ногах. И сейчас он чувствовал не страх, а что-то другое. То, что росло в груди медленно, как огонь под пеплом.

— Отпусти, — сказал он.

— А то что?

Отчим замахнулся, но Кензо уже двигался. Он упал на землю, выворачиваясь из хватки, и вскочил на ноги с ножом в руке. Тот самый нож, ржавый, тупой, но всё ещё опасный.

— Смотри-ка, — отчим усмехнулся. — Зубы показал.

— Уходи, — сказал Кензо. — Здесь нет ничего твоего.

— Ах, ничего моего? — Отчим шагнул вперёд. — Да я здесь хозяин. Я эту шлюху из грязи вытащил, я кормил её, я...

Он не договорил. Кензо шагнул навстречу, и нож упёрся в живот отчима. Не вошёл, только коснулся, но этого хватило. Отчим замер.

— Ты меня не тронешь, — сказал он, но в голосе уже не было уверенности.

— Уходи, — повторил Кензо.

Отчим смотрел на него долго. Потом отступил, сплюнул на пол.

— Пёс, — бросил он. — Сдохнешь тут один.

И вышел, хлопнув дверью.

Кензо опустил нож. Руки дрожали, но не от страха. Он сжал их в кулаки, заставляя успокоиться, и подошёл к лежанке. Сел на то место, где спала мать. Пахло от неё ещё — перегаром, дешёвыми духами и той особенной, трущобной сыростью, которая въедается в кожу и не вымывается годами.

Он сидел, пока не стемнело. А когда тьма за окном стала совсем густой, лёг на её место, свернулся калачиком и закрыл глаза.

Сон не шёл. Он лежал, слушая, как скребутся крысы за стеной, как ветер гудит в щелях, как далеко-далеко кто-то плачет — то ли ребёнок, то ли женщина, то ли сам город выл от боли, которую не мог унять.

Отчима нашли через три дня.

Кензо шёл на рынок за хлебом — он уже понял, что если не есть, то сил не будет, а без сил он умрёт, а умирать он не собирался. На углу, где сворачивали в переулок, толпились люди. Кензо протиснулся сквозь них и увидел.

Тело лежало лицом вниз, в луже, которая была больше похожа на грязь, чем на кровь, хотя кровь была, и её было много. Из спины торчал нож — тот самый, который Кензо держал в руке три дня назад. Одежда изодрана, карманы вывернуты. Наверное, залез не туда, или не поделил, или просто попался тем, кто сильнее.

Кто-то из зевак перекрестился, кто-то сплюнул, кто-то равнодушно прошёл мимо. Для трущоб мёртвое тело — не новость.

Кензо стоял и смотрел.

Внутри было пусто. Ни боли, ни жалости, ни облегчения. Только одна мысль, сухая и холодная, как камень:

«Значит, теперь точно не придёт».

Он развернулся и пошёл прочь.

В луже крови, на дне, отражалось небо — серое, низкое, готовое к дождю. И в этом отражении, если присмотреться, можно было увидеть лицо мальчика. Оно было совсем детским, с острыми скулами и большими глазами. Но глаза были старыми. Пустыми.

Кензо не оглянулся.

Он шёл по грязной улице, сунув руки в карманы, и думал о том, что в письме было сказано про деньги у старосты. Если они ещё там, их можно забрать. Если нет — придётся красть. Или работать. Или умирать.

Он выбрал жить.

На площади, где сидел старик-чтец, было пусто. Кензо прошёл дальше, к рядам, где торговали мясом и хлебом, и остановился у прилавка булочника. Тот самый, который бил его неделю назад. Сейчас булочник был занят с покупателем, и Кензо мог бы взять булку. Но он не стал.

Он подошёл к прилавку и сказал:

— Мне нужна работа.

Булочник поднял голову. Узнал, нахмурился.

— Ты? Работать? Воровать будешь?

— Нет, — сказал Кензо. — Я буду мыть полы, носить дрова, чистить печь. Я сильный.

Он соврал про силу, но булочник, кажется, не заметил.

— За медяк в день, — сказал он. — И если что пропадёт — убью.

— Не пропадёт, — ответил Кензо.

Булочник хмыкнул и махнул рукой в сторону задней комнаты.

— Иди, покажу, где что.

Кензо пошёл.

Работа была тяжёлой. Полы в лавке не мыли никогда, и грязь въелась в доски так глубоко, что пришлось скоблить их ножом. Дрова были сырыми, и печь дымила, выедая глаза. Но Кензо делал всё, что велели, и не жаловался. К вечеру булочник бросил ему медяк и краюху хлеба.

— Завтра приходи, — сказал он. — Если не сдохнешь.

Кензо взял хлеб и монету и вышел на улицу. Солнце садилось, окрашивая небо в багровый цвет. Он сел на ступени, отломил кусок хлеба и стал жевать медленно, чувствуя, как тепло возвращается в тело.

Завтра он пойдёт к старосте. Заберёт деньги, которые оставил отец. Купит обувь — как он и просил в письме. И будет жить.

Потому что он поклялся. Себе. Матери. Отцу, которого никогда не знал.

Он будет жить. И однажды станет сильным.