Глава 2 — 2. Гениальный студент с черными волосами (2)

Стэнфорд выпустил немало нобелевских лауреатов. Даже сейчас в этом университете работают двое будущих обладателей премии, так что тут и говорить нечего.

Второй курс бакалавриата. 1972 год.

Я направился к профессору, которому вскоре предстояло стать ученым с мировым именем. В Академии… нет, в Стэнфорде таких профессоров было немало.

— Здравствуйте, профессор.

Этого человека звали Пол Берг.

Будущий лауреат Нобелевской премии по химии и профессор Стэнфордского университета. Ученый, получивший награду за исследования в области рекомбинантной ДНК.

Правда, на тот момент он еще не был всемирно известным ученым. Профессор нахмурился.

— Ты кто такой?

— Профессор, я пришел сюда, потому что увидел будущее, в котором вы получаете Нобелевскую премию.

Профессор Берг посмотрел на меня так, словно я сказал несусветную глупость.

— Ты мормон? Я такое не покупаю. Еврей не может попасться на удочку миссионера.

Похоже, он принял меня за фанатичного проповедника.

К слову, мормоны — это религиозное движение, верящее, что обетованная земля, о которой говорит Библия, — это Америка, и что в XIX веке там появился пророк-реставратор.

Впрочем, неважно.

Я почесал затылок. Американцы, похоже, не склонны верить в правду, даже если им ее преподносят на блюдечке.

Даже если говоришь будущему нобелевскому лауреату, что он получит премию.

Ученые — народ по своей натуре пессимистичный. Евреи — тем более, а если речь идет об ученом-биохимике, как этот профессор, то и подавно.

Я кашлянул.

— О, я не миссионер, я студент медицинского факультета Стэнфорда. Хотел бы заняться с вами исследованиями в области рекомбинации генов.

Профессор Берг усмехнулся.

— Разве у тебя достаточно опыта для такой работы?

Что бы такое сказать, чтобы убедить его прямо сейчас? Что-то, что могло бы заставить его изменить мнение за короткий срок.

Если у меня есть всего одно предложение, чтобы получить шанс поучаствовать в исследовании, достойном Нобелевской премии, что стоит сказать?

Я немного подумал.

— Эйнштейн говорил: тот, кто не совершил великих научных открытий до тридцати лет, не совершит их никогда.

— Слишком сурово. Мне уже больше тридцати.

Сам Эйнштейн совершил открытие, изменившее историю науки, в двадцать шесть лет.

С его стороны было вполне логично так говорить.

Я пожал плечами.

— В любом случае, я считаю, что для занятий наукой не бывает слишком раннего возраста.

— Допустим.

Перейдем к делу.

— Я читал ваши статьи. Думаю, если использовать рестрикционные ферменты бактерии Haemophilus, можно редактировать геном SV40 — вируса, вызывающего опухоли.

Если удастся хотя бы это, можно будет ускорить исследования в области рекомбинации генов и борьбы с раком лет на десять.

Лицо профессора побледнело.

— Откуда ты это знаешь?

— Если говорить о ходе моих мыслей, то к этому можно прийти, если задуматься об уровнях организации.

— Уровнях?

Профессор посмотрел на меня уже серьезно, как бы спрашивая, что я имею в виду.

— Это область, требующая смены парадигмы. В геноме человека ДНК-нуклеазы используются для восстановления информации, но для бактерий сама ДНК функционирует как своего рода орган, объект преднамеренной изменчивости в биохимии организма…

Профессор Берг поднялся с места.

Это были слова, опережающие время. Но ученый, который первым обнаружит этот принцип, сразу поймет, о чем речь.

Конечно, поймет.

Если объяснять просто, то вот в чем суть:

Человеческие гены слишком сложны, чтобы их можно было просто разрезать ножницами, поэтому рестрикционных ферментов там нет, а у бактерий они есть, так как их структура проще.

Это значит, что при редактировании генов можно использовать рестрикционные ферменты бактерий.

Профессор изменил свое отношение в одно мгновение.

— Сразу видно, лучший студент курса. Иди за мной.

— Да.

Он на секунду задумался.

— Использовать рестрикционные ферменты бактерий для эксперимента… Впервые вижу такого студента. Я встречал многих гениев, но этого слова недостаточно.

— Благодарю.

— Значит, ты хочешь сказать, что, поскольку многоклеточные организмы — это более высокий уровень организации информации, их ДНК должна сохраняться максимально близко к оригиналу, а для бактерий сама ДНК функционирует как орган?

Именно поэтому бактерии могут разрезать или редактировать свою вирусную ДНК.

— Да. Я считаю, что суть генной инженерии заключается в поиске способов прямого воздействия на ДНК на уровне нижележащих информационных слоев.

Часто встречающееся явление. Будь то обратная транскриптаза, используемая ретровирусами, или CRISPR-ферменты, являющиеся частью иммунной системы бактерий.

Будущий нобелевский лауреат пристально посмотрел на меня.

— Хорошо… В медицинской школе есть программа стажировки для студентов бакалавриата? Будем писать статью вместе.

Все вышло именно так, как я и ожидал.

Заниматься исследованиями с будущим нобелевским лауреатом еще до выпуска! Первый шаг был сделан довольно гладко.

***

Путь в тысячу ли начинается с первого шага.

Чтобы получить Нобелевскую премию, нужно сделать многое.

Вторая часть обучения давалась мне гораздо легче, чем я думал. Было немало вещей, которые еще не были открыты, а значит, и зубрить их было не нужно.

Я сидел в библиотеке Стэнфорда, обложившись горой книг. Прежде всего, нужно было досконально изучить уровень науки 1970-х годов.

И, конечно, готовиться к экзаменам.

— Привет?

Я поднял голову от книги.

Это была моя однокурсница, поступившая вторым номером после меня.

Элис Харрингтон. На первый взгляд — типичная белая девушка из высшего общества. Классическое лицо элиты западного побережья США.

— Что делала на каникулах? Я в этот раз не путешествовала. В Калифорнии в это время года, если выйти на яхте, можно увидеть дельфинов. Вот я и ездила на семейную виллу кататься на яхте…

Они считают, что иметь дома яхту — это само собой разумеющееся. Я мысленно усмехнулся.

Имперская Академия была именно таким местом.

— Я тоже домой ездил.

Элис продолжила рассказ о дельфинах.

На самом деле она хотела поплавать с ними, но погода была не очень, поэтому поплавать не удалось, она просто наблюдала за ними с близкого расстояния.

Элис не была злой или странной… просто, кажется, я вызывал у нее любопытство.

Я часто видел ее в библиотеке.

Она села напротив, теребя свои каштановые волосы, и достала из сумки книгу.

— Что изучаешь?

— Молекулярную генетику бактерий.

Элис нахмурилась.

— Сложные вещи изучаешь…

Я кивнул. Содержание было невероятно трудным, но именно эта тема вскоре принесет Нобелевскую премию по химии.

Поэтому мне приходилось это изучать, хочешь не хочешь.

Американское медицинское сообщество было консервативным.

Были люди, которые смотрели на меня, как на обезьянку в зоопарке. Даже если у них не было злого умысла.

Стэнфордское общество все еще считало меня странным. Впрочем, это было естественно.

Я был единственным азиатом на факультете и был на несколько лет моложе своих однокурсников. У меня был другой семейный бэкграунд, и во многом я отличался от большинства однокурсников из калифорнийской элиты.

Дело было не только в расе.

Тот факт, что приемный ребенок-азиат стал лучшим студентом курса, привлекал всеобщее внимание…

Некоторым это было не по душе.

Единственное, что я мог сделать — это доказать свою состоятельность.

Лучшим студентом курса, без всяких сомнений, был я.

Элис сидела напротив и продолжала болтать. Впрочем, говорила она, кажется, вполне доброжелательно.

— Как тебе занятия? Я вот вообще не понимаю лекции профессора Берга…

— Голова от них пухнет, это правда.

Пол Берг.

Профессор, который через несколько лет получит Нобелевскую премию. Неудивительно, что его лекции было трудно понять.

Передовые исследования. Молекулярная биология в те времена была относительно новой наукой.

В библиотеке Стэнфорда было шумно.

Звуки дискуссий, гул голосов и шелест страниц заполняли пространство.

Элис вздохнула и перевела взгляд на свою книгу. Огромный учебник по внутренним болезням.

— Как думаешь, кто в этом семестре станет лучшим на курсе?

— Я.

Я ответил, не задумываясь.

— Ну, конечно, ты так и думаешь.

Тем не менее, Элис была еще далека от того, чтобы догнать меня. Она улыбнулась с выражением легкого недоумения.

***

Я потягивал кофе, глядя на пробирку с иммунофлуоресцентным веществом.

«Принимая на себя звание врача, торжественно клянусь посвятить свою жизнь служению человечеству…»

Это были те самые слова, которые я произносил в прошлой жизни.

И сейчас.

Самый эффективный способ достичь этого для меня, оказавшегося в 1972 году, — это ускорить развитие самой медицины.

Пока нет лицензии, даже пациентов принимать нельзя. Нужно немного терпения.

В лаборатории было суетливо.

Я уставился на пробирку с ферментом синтеза генов бактерий. Сколько часов уже прошло?

Когда я, открыв книгу, начал клевать носом, один из лаборантов посмотрел на меня с жалостью.

— Что вы делаете? Я уже собирался закрывать.

— Служу человечеству.

— Крыша поехала.

Лаборант сбежал, как только услышал мой ответ. Словно увидел сумасшедшего.

А ведь я просто сказал правду.

Исследования давались нелегко.

Были у меня знания будущего или нет, мне все равно приходилось проводить эксперименты и писать статьи самому.

К тому же, хотя Стэнфорд и был первоклассным исследовательским институтом, по современным меркам он выглядел довольно скромно. Условия были тяжелыми: не было даже аппарата для ПЦР.

Вот почему здесь было так много непаханых полей для исследований.

Благодаря тому, что профессор Берг хорошо ко мне относился, я мог совмещать учебу с участием в ключевых проектах.

Может, это было взаимовыгодно?

Если бы не я, профессор вряд ли смог бы добиться таких результатов так быстро. По крайней мере, я так считал. Нужно двигаться быстрее.