Глава 3 — Юный виртуоз

Железная дисциплина впивалась в распорядок дня Эллиаса Тэтчера стальными когтями. Став сыном военного, он обрёк себя на ежедневные тренировки, железный распорядок и жизнь по уставу, который был высечен не на бумаге, а в непоколебимой воле Гаррета.

Подъём — ровно в 05:30. Ни минутой позже. Резкий, как выстрел, звук будильника врезался в предрассветную тишину, вырывая мальчика из редких объятий сна, где ещё иногда пахло порохом и теплом материнских рук.

Завтрак — строго по нормативам. Безвкусная, но сбалансированная овсянка, яичный белок, стакан молока. Еда как топливо, а не как удовольствие. Эллиас механически проглатывал её, чувствуя, как холодок от стакана стекает по пальцам.

Физическая подготовка — до седьмого пота, до хруста в костях, до той сладкой, оглушающей пустоты в голове, когда не оставалось сил ни на воспоминания, ни на страх.

Гаррет не делал скидок на возраст. «Армия не ждёт», — говорил он своим ровным, стальным голосом, застёгивая на худеньком теле мальчика утяжеляющий жилет, который тянул ко дну, как гиря на ноге утопающего. Его пальцы, покрытые шрамами и мозолями, поправляли лямку с безличной точностью, а глаза, холодные и оценивающие, сканировали Эллиаса на предмет слабости.

Эллиас стискивал зубы, впиваясь взглядом в линию горизонта за забором их участка. В его молчании не было покорности — в нём зрела сталь. Желание доказать, стать сильным, прославить своего приёмного отца, который за два коротких года стал ему ближе и роднее, чем смутный образ биологического. Гаррет был скалой в бушующем море его жизни, и Эллиас цеплялся за эту скалу из последних сил.

...

Конец войны пришёл тихо, как внезапный затишье после урагана. Лето 1982 года. По условиям мирного договора, война, пожиравшая земли Клавионне и Боатур, неожиданно закончилась.

Клавионне сохранили непокорённые территории, залитые кровью и пеплом.

Боатур получил всех пленных и контроль над 60% промышленности, став безраздельным хозяином нового мира.

Гаррет поздно вернулся домой в тот вечер. Воздух в гостиной был неподвижен и прохладен. Он снял китель, повесил его на спинку стула с отточенным движением, и только тогда его слух уловил приглушённые звуки с кухни. Нахмурившись, он двинулся на разведку.

Эллиас, стоя на табурете у плиты, сосредоточенно пытался победить сковородку. Видимо, мальчик пытался убить скуку и тоску по чему-то настоящему, домашнему, в попытках приготовить что-то своему отцу. Он хотел сделать омлет — видел, как его готовил Гаррет, — но дома не оказалось подсолнечного масла. Не долго думая, он просто разбил два яйца на раскалённую сухую сковородку. Белки зашипели, пузырились и тут же начали чернеть по краям, издавая запах гари и отчаяния.

Когда два чёрных, обугленных диска с желтыми, всё ещё жидкими глазами-желтками оказались на тарелке, Эллиас замер, охваченный суеверным ужасом.

— Оно живое?.. — тихо прошептал он, не сводя взгляда с яйца. Яйцо, в свою очередь, смотрело на него упрямым, стеклянным взором. Сердце Эллиаса упало. В порыве паники он схватил тарелку, подбежал к окну и швырнул её содержимое в сумеречный сад. Оно рассыпалось в прах ещё в полёте, словно его и не было.

Вытерев испачканные пальцы о брюки, он с облегчением выдохнул. И в этот самый момент, посмотрев в дверной проём, он увидел отца. Гаррет стоял молча, его лицо было скрыто в тени. Эллиас моментально испытал жгучий стыд, опустил глаза в пол и скрестил руки за спиной, словно пытаясь спрятаться в самом себе.

— Пап... — тихо сказал он, и в этом одном слове звучала целая симфония стыда, разочарования и страха снова не оправдать доверия.

— Я пытался приготовить тебе что-то, но у меня не получилось. Прости. — Его голос дрогнул. Он поднял взгляд, и Гаррет увидел его детские, золотистые, словно два самых дорогих сплава розового золота, глаза, на которых уже наворачивались крупные, предательские слёзы.

Но отец не растерялся. Он не стал читать лекцию о технике безопасности или рациональном использовании продуктов. Вместо этого Гаррет медленно встал на одно колено, сравнявшись с мальчиком в росте, и его большая, тёплая рука легла на золотистые волосы Эллиаса.

— Не огорчайся так, — его голос прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. — У всех что-то бывает в первый раз. У меня тоже не всегда всё получается. — На его обычно строгих губах играла добрая, чуть усталая ухмылка. Это были первые слова от приёмного отца, в которых Эллиас почувствовал не инструкцию, а живую, тёплую эмоцию. Груз вины с его плеч будто сняли. Он улыбнулся в ответ, по-детнему неуклюже вытирая слёзы кулаком.

— Пап, научишь готовить?

— Смотри и запоминай. — Гаррет однялся, и в его глазах мелькнула та самая капля юмора, что делает из солдата — отца. Они оба рассмеялись — коротко, но искренне.

И тогда Гаррет совершил маленькое чудо. Он не просто пожарил омлет. Он создал его из ничего: нашёл несколько яиц, молоко, заветренную колбасу, помидор и огурец. Ловкими движениями он взбил яйца с молоком, нарезал колбасу и овощи ровными ломтиками. Скоро на сковороде зашипело и запахло так вкусно, что у Эллиаса засвербело в носу. Это был не уставной паёк, а настоящий ужин — омлет с помидорами и колбасой, пышный, золотистый и пахнущий домом.

Сидя за столом, Эллиас, всё ещё под впечатлением, машинально взял вилку в левую руку.

— Ты левша? — спросил Гаррет, впервые обратив внимание на эту деталь.

— Наверное... Я не знаю, — тихо и слегка замкнуто ответил мальчик, будто пойманный на чём-то постыдном.

После небольшой паузы, заполненной лишь звуками вилок, отец сказал:

—Скоро отдам тебя в элитную школу, будешь учиться. Как думаешь, быстро заведёшь друзей?

Эллиас поколебался, его взгляд снова утонул в узорах на тарелке.

—Не знаю... Честно, я не особо хочу знакомиться с кем-то, кроме тебя.

— Я не всегда буду рядом. Однажды тебе придётся постоять за себя. — Гаррет сказал это не в целях обидеть, а как констатацию сурового факта. В его голосе звучала не грубость, а предупреждение.

...

Семилетнего Эллиаса отдали в элитный лицей имени святого Геры Боатура — благодаря связям и авторитету Гаррета. Школа представляла собой монументальное здание из тёмного камня, где по коридорам портреты основателей семьи Боатур смотрели на детей с холодным высокомерием. Воздух здесь пах старыми книгами, дорогим деревом и скрытым напряжением.

Именно здесь, среди отпрысков знати и офицеров, одарённость Эллиаса вспыхнула, как яркая звезда. Он с лёгкостью, граничащей с пугающей, обошёл сверстников. Математика, физика, история — его ум впитывал знания, как губка, а память хранила их в идеально упорядоченных ячейках. Учителя перешёптывались, глядя на него с смесью восхищения и опаски.

После серии специальных тестов директор, сухой и чопорный мужчина, вызвал к себе Эллиаса и Гаррета. Его кабинет был огромен и пуст, а за окном медленно садилось солнце, окрашивая стены в багровые тона.

— Ваш сын — гений, — заявил директор, отодвигая стопку бумаг с результатами тестов.

— Я знаю. — Гаррет даже не улыбнулся. Он сказал это с максимально холодным взором, без капли родительской гордости. Словно робот, тот будто выдавил это из себя, констатируя погодные условия.

Директор слегка смутился, но продолжил:

—Мы предлагаем перевести его в спецшколу для будущих учёных. Там его таланты получат должное развитие. Это большая честь.

Эллиас, сидя возле своего отца на жёстком кожаном диване, слегка прижался к его руке. Услышав слово «перевести», его сердце ёкнуло. Снова всё изменится? Снова придётся уходить? В словах директора и в молчании отца он увидел снова того же Гаррета, который говорил так же холодно и отстранённо, будто каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку его обычного детства. Его схватил некий триггер — смутный, но острый страх потери того хрупкого покоя, что он нашёл.

Дома, в своей маленькой комнате, Тэтчер-старший положил тяжёлую руку на плечо Эллиаса. Вечерний свет лампы отбрасывал длинные тени.

— Ты согласен? — спросил он просто. Никакого давления, только выбор.

Эллиас посмотрел в его глаза — суровые, но честные. Он видел в них не безразличие, а уважение к его решению. Мальчик кивнул, сжав кулаки. Он соглашался не на школу учёных, а на очередное испытание. Испытание, которое он должен был пройти ради человека, ставшего ему семьёй. И в глубине души, затаившись, теплилась крошечная надежда, что однажды он сможет отблагодарить его чем-то большим, чем просто послушание. Может быть, даже плиткой того самого тёмного шоколада с глубоким, горьковатым вкусом, который Гаррет однажды принёс и который показался Эллиасу самым необычным и взрослым лакомством на свете.