Глава 2 — Газзлайт

Кабинет Гаррета Тэтчера был пуст и строг до стерильности. Голые металлические стены, лишённые не только украшений, но и намёка на цвет, холодно отражали свет единственной лампы на потолке. Её приглушённый, желтоватый поток падал на пол, разбиваясь о серый, линолеумный холод. В углу, словно забытый часовой, стоял потухший экран радара, его тёмное стекло мертво и неподвижно. Воздух был густым и тяжёлым — пропахший оружейным маслом, сталью и чем-то ещё, отдалённо напоминающим озон после грозы. Этот запах въедался в одежду, в кожу, в лёгкие, становясь частью самого пространства.

Эллиас сидел на краю холодного металлического стула, его маленькое тело казалось совсем крошечным в этой громаде бездушного металла. Он сжимал колени так сильно, что кости ныли, а суставы белели. Пальцы, тонкие и бледные, впились в грубую ткань штанов, оставляя на ней влажные от пота пятна. Взгляд его был прикован к полу, к одной-единственной трещине в линолеуме. Он изучал её узор, как если бы это была карта, ведущая из этого ада. Любая точка была лучше, чем встречаться глазами с тем, кто сидел напротив. В ушах ещё стоял оглушительный грохот взрывов, приглушённые крики и тот ужасающий, сухой треск, с которым тела рассыпались в пепел. Он чувствовал на своей коже липкие, уже холодные подтёки чужой крови, видел, как исчезает в облачке пыли рука, что только что сжимала его ладонь.

Тишину, густую и давящую, словно вату, разорвал скрип стула. Гаррет Тэтчер встал, его тень на мгновение поглотила мальчика, и Эллиас невольно съёжился, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого на столе перед ним появился стакан воды. Обычный, прозрачный. Вода в нём была идеально чистой, без единой пузыринки. Она казалась чужеродным, невозможным объектом в этом мире смерти и металла.

— Ты с территории Клавионне?

Голос Тэтчера был ровным, спокойным, почти обманчиво доброжелательным. Но глаза… Глаза были ледяными осколками, лишёнными всякого тепла. Они не выражали ни злобы, ни жалости — лишь холодную, аналитическую оценку. Они сверлили Эллиаса, проникая сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в душу, выискивая там обрывки правды, страха и ненависти.

Эллиас почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное сжимается у него в груди, в горле. Этот взгляд был страшнее любого крика. Он вытягивал из него душу без единого слова, заставляя обнажать самые потаённые, самые больные уголки памяти. Ненависть, горькая и беспомощная, подступила комком к горлу.

— Да… — прошептал он, и этот шёпот был едва слышен, но в нём звучала вся ярость, всё отчаяние, которые только могло вместить его маленькое сердце. Это было признание и обвинение одновременно.

Тэтчер не изменился в лице. Он сделал глоток из своей крушки, стоявшей на столе. Металл звонко стукнул о столешницу.

— Твоё полное имя?

Тон был прежним — холодным, безэмоциональным, лишённым каких-либо интонаций. Каждое слово было чётким, как удар штыка. Ни капли сочувствия, ни намёка на понимание. Протокол. Допрос.

Эллиас вздрогнул, будто его ударили током. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в штанины, сжались в крошечные, но яростные кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Перед глазами проплыло лицо матери — размытое, как будто увиденное сквозь толщу мутной воды, но такое родное. Он помнил, как она шептала ему это имя перед сном, словно это была самая дорогая молитва.

— Отойди от меня! — крик вырвался из его пересохшего горла неожиданно даже для него самого. Он сорвался со стула, отпрянув к стене. Голос, хриплый и полный неподдельного ужаса, разорвал давящую тишину, эхом отразившись от голых стен, умножаясь и возвращаясь к нему со всех сторон. — Видеть тебя не хочу!

Он не видел слёз. Их не было. Они словно выгорели в том аду, из которого его вытащили. Вместо них была только сухая, пожирающая изнутри пустота. Он свернулся калачиком на холодном полу, прижавшись спиной к холодной металлической стене, и замер, мелко дрожа. Его худенькие плечи вздрагивали, а в груди что-то бешено колотилось, угрожая разорвать рёбра. Он ждал. Ждал окрика, удара, выстрела.

Но Тэтчер не моргнул. Он не сделал ни одного движения. Он просто сидел и смотрел. Его лицо оставалось каменной маской. Он дал мальчику время. Время выкричать свою боль, время исчерпать этот всплеск отчаяния. Он ждал, когда волна отхлынет, обнажив дно.

Прошли секунды, показавшиеся вечностью. Дрожь в теле Эллиаса понемногу стала стихать, смениваясь леденящей усталостью. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым, вывернутым наизнанку.

— Эллиас… — тихо, почти беззвучно, прошептал он, уткнувшись лицом в колени. Голос его был слабым, оборванным, словно он вот-вот рассыпется в прах, как все те, кого он оставил позади. Он сделал глубокий, судорожный вдох. — Рэйн…

Имя прозвучало как приговор. Как окончательный разрыв с тем, что было. С миром, где пахло домашней выпечкой и ласковыми руками матери, с грубоватым смехом отца, с теплом очага.

Гаррет задумался. Его пальцы медленно постукивали по столу, издавая ритмичный, приглушённый стук. Затем он медленно, без резких движений, наклонился вперёд. Свет лампы упал на его лицо, высветив каждую деталь — глубокие, прорезавшие лоб и щёки морщины, шрамы на скулах, твёрдую линию рта. Это было лицо человека, видевшего слишком много смерти, чтобы бояться её, и слишком много жизни, чтобы ценить её. В его глазах, тех самых ледяных осколках, на мгновение мелькнула тень чего-то сложного — не жалости, нет, но понимания. Понимания той цены, которую уже заплатил этот ребёнок.

— Хочешь изменить свою жизнь? — спросил он. Его голос потерял оттенок допроса, в нём появилась странная, почти металлическая тяжесть.

Эллиас медленно поднял голову. Его ярко-жёлтые, янтарные глаза, теперь мутные от пережитого шока, встретились со взглядом Тэтчера. В них не было доверия. Не было надежды. Был лишь вопрос, животный и простой: «Что ты от меня хочешь?»

— У тебя будет новая жизнь, — продолжал Тэтчер, не отводя взгляда. Его слова падали ровно и весомо, как камни. — Новая семья.

Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть в сознание мальчика, обжечь его своей чудовищной простотой. Новая семья. Слова, которые должны были звучать как спасение, отдавались в душе Эллиаса новой болью. Это было предательство. Предательство по отношению к тем, чей пепел ещё не остыл.

— Ты… согласен? — последний вопрос прозвучал тише, но от этого не стал менее весомым. В нём заключалась вся суть предложения. Не приказ. Не принуждение. Выбор. Страшный, невыносимый выбор.

Глаза Эллиаса покраснели, налились кровью. Но ненависть, та самая, что горела в них минуту назад, не ушла. Она не испарилась, не растворилась. Она затаилась, сжалась в тугой, раскалённый комок глубоко внутри, словно зверь, загнанный в клетку и выжидающий своего часа. Она была единственным, что у него осталось от прошлого. Единственным, что связывало его с матерью, с отцом, с тем миром, что рухнул в одночасье. Он ненавидел этого человека, его холодный голос, его каменное лицо, этот уродливый кабинет, весь этот мир, который отнял у него всё. Но…

Но он хотел жить.

В его опустошённом сознании не было места сложным мыслям. Была лишь простая, животная цепь: чтобы выжить, нужно согласиться. Чтобы отомстить… нужно сначала выжить.

— Да… — снова прошептал он. На этот раз в его голосе не было ненависти. Был лишь горький, безвкусный пепел поражения.

Тэтчер кивнул, один раз, коротко и деловито. Ни тени улыбки, ни намёка на одобрение. Просто констатация факта. Он достал из ящика стола пачку документов, положил их на стол и развернул towards мальчика.

Так, в холодной строгости кабинета, пропахшего сталью и маслом, Эллиас Рэйн, последний осколок разрушенного мира, перестал существовать. На его месте родился Эллис Тэтчер. И в глубине его янтарных глаз, под слоем шока и покорности, тлела крошечная, но неутолимая искра будущего огня.