Глава 2 — Без названия

Алетейя

После тягостного разговора сил для работы не осталось вовсе. Тело отзывалось странной тяжестью.

«Скорее бы домой. Скорее бы смыть с себя этот день».

Она спустилась в вестибюль и подошла к консьерж-службе. Через несколько минут из телеграфного аппарата выползла бумажная лента с щелчками: «Паровой извозчик прибудет через 3 минуты». Захватив сумочку, она вышла на улицу.

Воздух здесь был иным — прохладным, почти стерильным, с лёгкой терпкой нотой озона. Центральная часть Гливиса обслуживалась новейшей системой очистки, детищем коллег из соседнего отдела. Алетейя сделала полную грудью глубокий вдох, пытаясь вытеснить из лёгких тяжёлую атмосферу кабинета Старейшины.

Извозчик в кожаном фартуке, очках в медной оправе и грубых перчатках с поклоном открыл ей дверцу. Алетейя погрузилась в мягкое бархатное сиденье и, едва осталась наедине, принялась вновь и вновь прокручивать в голове диалог. Она подбирала более убедительные фразы, искала другие слова, но голова лишь гудела от одной навязчивой мысли.

«А что, если Старейшина права?»

Она почти не сталкивалась с людьми — не считая подчинённых, ментально, выполняющих роль обслуживающего персонала. Её представления о них были выстроены из книжных страниц и газетных сводок, как точная, но безжизненная модель. Резкий толчок и скрежет тормозов вырвали её из этого замкнутого круга размышлений.

Оплатив проезд монетами через маленький нумизматор, Алетейя вошла в дом. Жилище встретило её привычным, терпким запахом машинного масла и угля — запахом уюта и покоя. Эта знакомая, обволакивающая атмосфера медленно отгоняла тягостные мысли. Здесь было её настоящее убежище, место, где можно было наконец сбросить маску невозмутимого учёного и перестать держать лицо. Сегодня, решила она, можно позволить себе маленькую слабость. Завтра — снова за работу.

«Cегодня — только тишина, покой горячая ванна и немного шоколадного мороженого».

Пройдя через просторную, залитую мягким светом гостиную, Алетейя направилась в ванную. Для неё это была отдельная вселенная, где среди клубов пара и мягкости пушистых полотенец можно было по-настоящему забыться, растворив усталость. В центре комнаты, под светом матового плафона, стояла просторная фаянсовая чаша. Рядом, на стене, была вмонтирована латунная панель управления с тумблерами и циферблатами, позволявшая с хирургической точностью регулировать температуру воды и дозировку ароматических добавок. По тонким медным трубкам масла и эссенции поступали прямо в струи воды, наполняя пространство густыми, успокаивающими запахами лаванды и мяты.

Едва её пальцы коснулись первой пуговицы блузы, как в дверь негромко постучали.

Алетейя тяжело вздохнула, почувствовав, как только что наступившее умиротворение ускользает сквозь пальцы.

— Войдите, — произнесла она уже безэмоционально, заранее зная, что её покой закончился.

В проёме показалась фигура горничной.

— Госпожа, у вас посетитель. Мисс Патриция Каас.

Алетейя не могла назвать Патрицию подругой — скорее, коллегой из соседнего отдела, чьё общество она переносила чуть легче, чем общество большинства. В любую другую пятницу она бы, не задумываясь, сослалась на мигрень или недомогание и велела горничной отправить визитёра прочь. Но сегодня всё было иначе. Её внезапное появление казалось почти провидческим. Искренняя, немного навязчивая болтовня Патриции могла стать тем самым лекарством, что отгонит прочь унизительный осадок разговора с Старейшиной и заглушит горечь лучше, чем любое мороженое.

— Проводите её в гостиную. Я сейчас, — распорядилась Алетейя, снова застёгивая пуговицу и направляясь к своему гостю.

Алетейя вошла в гостиную, и её взгляд сразу нашёл Патрицию, устроившуюся в самой уютной нише комнаты. Пространство здесь было её отражением — выверенным, но не лишённым тепла. Высокие книжные шкафы из тёмного дерева с редкими механическими моделями за стеклом, глубокие диваны с мягкими бархатными подушками, и приглушённый свет медных бра на стенах. Патриция, нарушая эту гармонию спокойствия своим живым присутствием, сидела, поджав ноги, и пила кофе из тонкой фарфоровой чашки.

Лицо Алетейи оставалось мрачным, лёгкая складка между бровей углубилась. Тяжело ступая по густому ковру, который приглушал каждый шаг, она опустилась на низкий кожаный диван напротив, чувствуя, как обивка холодна даже сквозь ткань платья.

Взгляд её скользнул по Патриции. Она всегда считала её красивой — не в классическом, спокойном смысле, а ярко и навязчиво. Её красота запоминалась: тёмные, непокорные кудри, будто заряженные статическим электричеством, безупречно правильные черты лица, которые могли бы казаться холодными, если бы не тёплые карие глаза, всегда живые и наблюдательные. Сегодня к её обычному лабораторному костюму добавились дерзкие акценты: вместо склянок с пояса поблёскивали серьги-шестерёнки, а на запястьях звенели браслеты из чернёного металла — явный признак того, что рабочий день она считала законченным.

— Вижу, тяжёлый разговор был? — голос Патриции прозвучал тише обычного, с лёгкой дрожью, выдававшей искреннюю тревогу. — Я не нашла тебя на месте и сразу поехала сюда. Так и знала, что ты спрячешься в своей раковине.

— Не было толком никакого разговора, — отрезала Алетейя, отводя взгляд к окну. — Так… обмен любезностями. — Но на мгновение её глаза вспыхнули, выдав всю накопленную ярость и жгучее бессилие.

— Ага, ясно, — Патриция сделала глоток кофе, не сводя с подруги изучающего взгляда. — Значит, делиться не настроена. Ладно. Но я всё же хочу спасти этот день. А? — Она заговорщицки улыбнулась, и её глаза хитро сверкнули. — Давай сменим обстановку. Сходим куда-нибудь?

Эта улыбка не сулила ничего хорошего. А фраза «куда-нибудь» в устах Патриции имела совершенно конкретный перевод —паб, шумный и душный.

— Что? О, нееет, — Алетейя откинулась на спинку дивана, удивлённо приподняв одну бровь и скрестив руки на груди в немом, но красноречивом протесте.

— Ну что за «о нееет»! — Патриция мастерски передразнила её интонацию, даже скопировав сухую манеру складывать руки. — Не упрямься. Сегодня же Ночь Чаш! Или ты собираешься всю пятницу просидеть тут, нагоняя на себя тоску?

Алетейя всегда проводила Ночь Чаш в уединении. Для неё было в этом что-то пошлое и показное — пить кровь на глазах у других, превращать сокровенный акт в публичное зрелище. Это был интимный ритуал, и правила к нему она придумала себе сама: тишина и одиночество. Кровь для рода Полиматов была не пищей, а скорее тонким катализатором, ключом, позволявшим перезапустить метафизическую систему организма.

— В таком случае — снова нет, — ответила Алетейя, начисто забыв о календаре. Но, глядя на решительное сияние в глазах Патриции, она уже понимала, что спорить бесполезно. Эта девушка обладала даром пробивать любые стены упрямства и вежливых отказов. К тому же, день и так был безнадёжно испорчен.

«Не думаю, что станет ещё хуже», — смирилась она про себя.

— Ты невыносима! Отлично, значит, я устрою для тебя незабываемый вечер! — с улыбкой победительницы провозгласила Патриция.

— Манипулируешь человеком в состоянии отчаяния, сильно, Каас, — Алетейя неожиданно для себя улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла короткой, но искренней. Жизнерадостная заразительность Пат всё же пробила её оборону.

— Веди к одежде. Посмотрим, что можно из этого безобразия извлечь.

Они прошли в спальню, где стоял невысокий, но вместительный шкаф из тёмного дерева. В нём были аккуратные ряды строгих блуз, скромных юбок, жилетов и практичных брюк.

— Так, посмотрим, что тут у нас… О, Единый! Да у тебя же тут одна рабочая одежда! — Патриция один за другим открывала ящики комода, с возрастающим недоумением разглядывая их аскетичное содержимое.

— Каас, ты удивляешься, как будто до сих пор не поняла, что я никуда не хожу, — сухо констатировала Алетейя, прислонившись к косяку.

— Ладно, а где та самая юбка? Помнишь, мы её покупали, кажется, два года назад? — полностью проигнорировав её тон, Патриция с упорством кладоискателя продолжила рыться в глубинах гардероба.

— Попробуй поискать в нижнем ящике, под бельём, — с отстранённым видом бросила Алетейя, разглядывая механизм своих карманных часов.

Протерев ящик от слоя пыли, Патриция торжествующе извлекла оттуда сложенную пышную юбку из тёмно-синего атласа. Ткань, высвободившись, мягко блеснула в свете лампы.

— Вот это да! Достойная вещица! К ней — белая рубашка, вот этот кожаный корсет…, и ты будешь неотразима, — лёгкая, одобрительная улыбка озарила лицо Патриции.

Многослойная юбка с изящными вставками из тончайшей кожи легла на покрывало, к ней же отправились корсет с латунными пуговицами в виде шестерёнок и классическая рубашка из тонкого батиста.

— Чего замерла? Давай, примеряй! —Патриция подтолкнула коллегу к кровати.

Кое-как справившись со сложной конструкцией юбки и затянув шнуровку корсета, Алетейя неуверенно подошла к зеркалу. Она никогда не считала себя красивой, особенно на фоне яркой Патриции. Её собственные, длинные пепельные волосы обычно были туго стянуты в строгий пучок, макияж казался пустой тратой драгоценного времени.

— Ал, кажется, я ни разу не видела тебя с распущенными волосами, — голос Патриции прозвучал сзади мягко, но настойчиво. — Сделаешь мне сегодня такой подарок?

— После всего, что ты со мной вытворила, ты ещё и разрешения спрашиваешь? — Алетейя развела руками, с иронией демонстрируя свой преображённый силуэт.

Патриция ловко сняла резинку, и густая волна пепельных волос рассыпалась по плечам Алетейи, смягчая резкость черт.

— Вот… Совсем другое дело. Красота, — мечтательно выдохнула Патриция. — Теперь мы по-настоящему готовы. Идём.

«Что ж, этот день можно официально считать выходом из зоны комфорта».

И, к собственному удивлению, в этом признании не было никакого ужаса — лишь лёгкое, щекочущее нервы любопытство.

На главной улице Центрального района стоял любимый бар Патриции «Перекресток». Именно там Алетейе предстояло провести Ночь Чаш. Как и все питейные заведения города, «Перекресток» принадлежал Калистрии. Его фасад был кричаще помпезен: черный полированный мрамор, золочёная фурнитура и псевдоготические арки, искусственно состаренные кислотой. Алетейя, глядя на эту показную тяжеловесность, невольно поморщилась.

Через массивный люк из кованой стали они прошли в зал. Воздух встретил их густой пеленой — дым, запах потертой кожи и тяжёлые, почти удушливые ноты ароматических масел. По грубым кирпичным стенам вились туго сплетённые трубопроводы, и по ним, словно по венам, лениво пульсировала подкрашенная алая жидкость. «Какая безвкусица», — мысленно вздохнула Алетейя, но, оказавшись здесь впервые, всё же увлечённо разглядывала обстановку. Центром зала служила массивная стальная барная стойка, за которой, как пилот за штурвалом сложного аппарата, стоял безучастный бармен.

Свободных столиков уже не оставалось, и девушки пристроились на высоких стульях у барной стойки.

— Что для вас? — отрывисто спросил бармен, скользнув по ним пустым взглядом.

Он был под ментальным воздействием — не человек, а всего лишь оболочка, живой автомат. Род Калистрии подчинял волю и использовал таких «добровольцев» в качестве обслуживающего персонала.

— Особенные напитки, — шифром произнесла Патриция, и уголки её губ дрогнули в едва уловимой улыбке.

У Алетейи от этих слов предательски вспыхнули щёки. Она отстранилась от коллеги, вжалась в спинку стула, инстинктивно ссутулила плечи. Корсет сдавливал рёбра, а гнетущая, чужая атмосфера паба заставляла чувствовать себя белой вороной. «Скорее бы это закончилось», — промелькнуло в голове.

Бармен безмолвно кивнул, дёрнул один из медных рычагов. По системе трубок, с тихим шипением, в два бокала устремилась рубиновая жидкость. Поставив их перед девушками, он тут же отвернулся. Резкий, медный запах крови мгновенно завладел вниманием Алетейи. Почувствовав, как по спине пробежали мурашки, она, почти не думая, сделала первый глоток.

И тихий, фоновый гул машин, который она всегда чувствовала кожей, внезапно обрёл голос.

Раньше это было смутное знание — давление здесь, слабая вибрация там. Теперь мир механизмов раскрылся перед ней во всей сложной, захватывающей дух ясности. Она не просто чувствовала стальной люк за спиной — она ощущала напряжение в его петлях, микроскопический износ каждой шестерни в запорном механизме, упругую податливость сплава. Трубопроводы на стенах перестали быть просто украшением. По ним пульсировала не просто жидкость — она видела давление в каждой точке, понимала гидравлическую логику всей системы, могла мысленно проследить путь каждой капли от насоса до бокала.

Центром этого нового мира стала барная стойка. За сложной панелью из меди и латуни для неё не было секретов. Она чувствовала, как натягивается трос при движении рычага, как клапан выпускает ровно три унции жидкости, как термостат отстукивает свои градусы. Каждый механизм пел ей свою песню — песню трения, усилия, безупречной точности. Это была не магия в привычном смысле. Это была совершенная ясность. Краткое, головокружительное состояние, когда законы физики и инженерии становились для неё не абстракцией, а прямым, осязаемым знанием — чем-то более реальным, чем собственное тело.

Алетейя перевела взгляд на Патрицию. Оживлённое выражение ее лица сменилось тихой, сосредоточенной задумчивостью. Она, конечно, чувствовала что-то своё — не механизмы, а какие-то иные, известные только алхимикам тайны. Выпив свои порции, Пат кивнула бармену, заказывая пару коктейлей. Первая, острая волна восприятия отступила, став приглушённым, но насыщенным фоном. На смену ей пришло долгожданное расслабление, согревающая тело глубокая теплота.

Пат что-то оживлённо рассказывала, но Алетейя слушала вполуха. Острый дискомфорт смягчился, растворившись в приятной истоме, но чувство чужеродности этого места не исчезло. Уйти и обидеть Патрицию она по-прежнему не решалась. Поэтому Алетейя просто позволила взгляду потеряться где-то в пространстве, скользя по бликам на гранёных бокалах и этикеткам красивых, пыльных бутылок, выстроившихся на полке за стойкой.

Вдруг Патриция резко встала, слегка пошатываясь и едва не задев соседний стул.

— Мне срочно нужно в лабораторию! — объявила она с непоколебимой, хоть и заплетающейся, серьёзностью.

— Зачем? В такой час? — Алетейя смотрела на Патрицию с нарастающим недоумением.

— У меня там… секретная разработка, — наклонившись к её уху, прошептала Пат, и Алетейю обдало тяжёлым, сладковатым дыханием, перебитым ароматом коктейлей. Пока она разглядывала бутылки, Патриция успела опустошить не одну рюмку.

— Ты оставила секретную разработку прямо в лаборатории? — в голосе Алетейи прозвучало искреннее изумление. Это было верхом непрактичности. Для таких вещей существовали личные сейфы с биошифрами, а не открытые рабочие столы.

Пат лишь пьяно и таинственно улыбнулась, её глаза блеснули озорной искоркой.

— Она… от похмелья. Только тшш! — Она театрально поднесла палец к губам, и её «тшш» вышло громким и не слишком убедительным.

Алетейя не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок.

«Конечно. Что ещё, как не эликсир от похмелья, могло быть у Пат секретной разработкой?»

— Ну что ж, — с лёгким вздохом, но уже с улыбкой в голосе сказала Алетейя, поднимаясь. — Раз так, поехали.

Даже глубокой ночью здание Учёного бюро не было пустым. Оно жило тихим, упорядоченным биением: в окнах то там, то здесь горел приглушённый свет, отмечая бдения учёных, поглощённых своими формулами и чертежами. Взгляд Алетейи сам собой поднялся вверх, скользнул по тёмным фасадам и замер на тринадцатом этаже. В одном из окон, том самом, мерцала тусклая, но чёткая точка света.

«Неужели Старейшина ещё работает?»

Мысль показалась невероятной. Старейшина — её тётя — свято чтила распорядок, предпочитая ясный дневной свет искусственному освещению и никогда не задерживаясь после заката. Беспокойство, холодное и тягучее, ёкнуло под рёбрами.

Рядом Патриция, пошатываясь, с силой потянула на себя массивную дверную ручку, стараясь удержать равновесие.

— Ты идёшь?

— Да, — отозвалась Алетейя, отрывая взгляд от загадочного окна.

Они вошли в прохладный, пропахший озоном и старыми книгами вестибюль. Но тревога не отпускала.

— Пат, ты сама доберёшься до лаборатории? — спросила Алетейя, окидывая подругу оценивающим взглядом.

— Да ты что! Я свежа, как роза, — заявила Пат и тут же выдала звонкую икоту, полностью разрушив эффект.

Алетейя нахмурилась. Бросить Патрицию одну в таком состоянии было не лучшей идеей, но и игнорировать странный свет в кабинете Старейшины она не могла. Та была не просто главой бюро, а её семьёй. И если что-то заставило ту нарушить собственные правила — это не сулило ничего хорошего.

— Хорошо, — решила она, голос стал твёрже. — Тогда встретимся в моём кабинете. Жди меня там.

— А ты куда? — Пат прищурилась.

— Схожу к Старейшине. Мне показалось, я видела у неё свет.

Пат только кивнула, уже погружённая в собственную миссию, и, покачиваясь, зашагала в сторону длинного коридора, ведущего в крыло алхимиков. Алетейя же повернула к лестнице, её шаги по мраморному полу отдавались чёткими, тревожными щелчками.

Она поднималась на тринадцатый этаж с леденящей осторожностью, задерживая дыхание на каждой ступени, будто её выдох мог спугнуть тишину. После утреннего разговора слушать новую порцию нравоучений не хотелось категорически, однако тягучее, навязчивое волнение не оставляло её. «Я просто тихо проверю, что всё в порядке. И уйду», — пообещала она себе, пытаясь заглушить внутренний голос, требовавший развернуться и уйти. Дверь в кабинет Старейшины была плотно закрыта, но из-под неё — тонкая, ядовитая щель света резала полумрак коридора.

Алетейя замерла, прижавшись спиной к холодной стене.

«Нужно отпереть. Бесшумно».

Сердце глухо колотилось в висках. Она обратилась внутрь себя, к той силе, что горела в жилах после Ночи Чаш — ясной, отточенной и непривычно острой. Сейчас это была не просто сила — это был инструмент. Она ощутила, как её воля, упругая и невесомая, потянулась к запорному механизму. Внутри замка, как в её собственных пальцах, она почувствовала лабиринт штифтов, пружин, выступов. Мысль скользнула между ними, мягко надавила в нужных точках. Раздался тихий, влажный щелчок — не громче падения капли.

Дверь отъехала на пару сантиметров.

И мир Алетейи сжался в ледяной ком.

В кабинете, освещённом единственной настольной лампой, Старейшина стояла не одна. Рядом с ней, сливаясь с тенями, замер чужой силуэт. И в полутьме горели его глаза. Целиком. Без белка, без зрачка — два совершенных, светящихся изумруда, в которых пульсировала чужая воля.

«Ментальное воздействие».

Удар осознания был физическим — её желудок ушёл в пятки, по спине пробежала сухая, колючая дрожь.

«Не может быть. Ментальное воздействие не действует на Гемоморфов. Не может!»

И в этот миг, как в страшном эхо, глаза Старейшины — её тёти, столпа разума и воли — откликнулись. Непроизвольно, в знак абсолютного подчинения, они вспыхнули в ответ. Краткой, зловещей вспышкой того же ядовито-изумрудного света. Всего на миг, на одно мерцание.

«Или показалось?»

«Показалось. Должно было показаться».

Алетейя судорожно, со всей силы протёрла глаза костяшками пальцев, пытаясь стереть кошмар. Когда она вновь открыла их, в щели была лишь привычная полутьма и силуэты. Словно паралича, её охватила одна инстинктивная команда: Назад. Медленно, не отрывая взгляда от двери, едва ощущая под ногами пол, она начала пятиться. Каждый шаг отдавался в тишине громовым раскатом, но она уже не могла остановиться.

Дверь кабинета распахнулась — и из проёма, будто вытолкнутый самой тенью, стремительно вышел мужчина. Алетейя не успела среагировать, не успела даже понять, что происходит. Её сознание, всё ещё цеплявшееся за увиденные изумрудные вспышки, просто отказалось обрабатывать новую угрозу.

Рука в кожаной перчатке с хрустом сомкнулась на её горле и пригвоздила к стене. Воздух вырвался из лёгких с тихим, беззвучным хрипом.

В глазах заплясали тёмные пятна. Сквозь них, сквозь туман в сознании, до неё начали пробиваться детали. Сначала — запах. Навязчивый, душный, сладковатый: мелисса и горький цитрус. Потом — тепло, исходящее от его тела, прижавшего её к холодной стене. И наконец — голос. Бархатный, низкий, намеренно спокойный, звучащий прямо около её уха:

— Что ты тут делаешь?

У Алетейи начисто перехватило дыхание. Она узнала его. Тот самый мужчина из кабинета, которого утром она видела лишь мельком. Теперь его пальцы врезались в её горло, и с каждым мгновением хватка сжималась всё туже, выжимая не воздух — а сам ответ.

Нужно бежать. Сейчас же.

Слегка разведя руки в стороны, она прислушалась сквозь собственный страх. Где-то в стенах мерно гудели паровые трубы, накачивая здание энергией. Алетейя отбросила все мысли и позволила своей внутренней силе — той самой, что разгорелась после Ночи Чаш, — хлынуть наружу единым, неконтролируемым импульсом.

Чистая, почти невыносимая энергия

пронзила каждую клетку. Ноги подкосились, мир поплыл, потеряв чёткость. А в следующее мгновение воздух, который был заточён в трубе за стеной, с оглушительным шипением вырвался наружу, материализовавшись в плотную, белую, слепящую стену пара.

Едва удерживаясь на ногах, Алетейя рванула вниз по лестнице. Мельчайшие капли конденсата покрывали её лицо, ресницы, она смахивала их на бегу, не останавливаясь. Уши ловили каждый звук в надежде не услышать за собой шагов.

Тишина.

Она ворвалась в вестибюль, где Пат, всё ещё пошатываясь, опиралась о стену. Увидев мокрую, бледную, с безумными глазами подругу, Пат уже открыла рот, чтобы что-то спросить. Но Алетейя резко подняла руку, сжимая пальцы в немой, властной команде: Молчи.

Пат замерла, недоумение в её взгляде сменилось настороженностью. Без лишних слов она покорно побежала за Алетейей.