Глава 0 — Радиоактивное наследие
Очнулся я от боли. Не от той тупой, ноющей, знакомой до скрежета зубовного боли, к которой можно привыкнуть, как привыкаешь к шуму старого холодильника или вечно капающему крану. Нет. Это была пронзительная, обжигающая вспышка, электрический росчерк, прошедший от самых кончиков пальцев, через запястье, локоть и до самого плечевого сустава, скручивая жилы в тугие, вибрирующие узлы. Левая рука горела так, будто я, движимый каким-то безумным порывом, сунул её прямиком в распределительный щит или, что хуже, в гудящее нутро трансформаторной будки.
Первая мысль была даже не мыслью, а вязким, животным ужасом, поднявшимся откуда-то из спинного мозга: «Я лишаюсь руки. Это некроз. Гангрена. Мясорубка. Ампутация. Всё кончено. Конечность мертва, и меня сейчас вывернет наизнанку от болевого шока». Я крепко, до цветных кругов под веками, зажмурился, пережидая волну спазма, превратившего мои мышцы в жесткую, неподатливую резину. Я дышал мелко, сквозь стиснутые зубы, и только когда огненная волна схлынула, оставив после себя лишь глухое гудение в костях и металлический привкус на языке, я смог разлепить веки.
И завис.
Завис так, словно падение с небоскреба вдруг поставили на паузу. Потому что вокруг была не моя обшарпанная квартира-студия с обоями, помнящими ещё застой, и вечно подтекающим краном на крохотной кухне. Вокруг был тусклый, болезненно-желтый свет аварийных ламп, вмонтированных в высокие, теряющиеся в полумраке своды. Воздух был тяжелым, спертым, он царапал горло химической горечью озона и въедливой пылью десятилетий. Но дело было даже не в чужом, незнакомом месте. Дело было в узнавании. Это чувство зудело на самой подкорке, минуя логику и рациональное мышление, как назойливое воспоминание о сне, который ты не можешь вспомнить, но атмосферу которого чувствуешь кожей.
Лаборатория. Высокие своды из старого, потемневшего кирпича. Массивные металлические фермы под потолком, с которых свисали спирали проводов. В центре зала, словно языческий идол, возвышалась установка, напоминающая гигантскую футуристическую пушку или, скорее, ускоритель частиц безумного ученого. Её жерло, оплетенное медными шинами и змеевиками изоляции, было нацелено на пустой манекен из какого-то серого композита. И тут мой взгляд, ведомый смутным предчувствием, упал на стену. На ней, в круге света от мигающей лампы, висела табличка. Полустертая, с облупившейся эмалью, но с характерным, жирным, рубленым шрифтом, который безошибочно указывал на середину прошлого века.
«AMAZING FANTASY #15».
Мой мозг, все еще перегруженный остаточной болью и липким страхом, выдал сухой факт, словно библиотечная карточка выпала из каталога. Я в комиксе. Нет, не так. Я внутри первого выпуска комикса. И судя по гудящему, словно потревоженный улей, трансформатору, помеченному ярким, кричаще-желтым символом радиационной опасности, это не гламурная киношная «Озкорп» с её стерильными коридорами и генномодифицированными пауками в пластиковых контейнерах. Это олдскул. Старая школа. Жесткое, бескомпромиссное облучение. Радиация, меняющая саму структуру ДНК на манер чертовой лотереи.
«Ну конечно, — пронеслось в голове истеричное, окрашенное черным юмором человека, который только что осознал всю глубину задницы, в которую угодил. — Сожрал дозу радиации, способную поджарить мамонта, а теперь удивляюсь, почему конечность ломит и, кажется, немного светится в темноте. Обычный, мать его, вторник Питера Бенджамина Паркера».
Моё тело двигалось само. Это было одно из самых жутких и одновременно любопытных ощущений, которые я когда-либо испытывал. Я — сознание, случайный (или не очень?) пассажир, попавший в чужую, но идеально подогнанную оболочку, — наблюдал, как мои ноги уверенно, шаг за шагом, выносят меня из полутемного здания в серый, промозглый сумрак Куинса. Я не пытался останавливать этот «автопилот». Решил: если тело настолько уверено в дороге к дому, пусть ведет. У меня пока не было ни физических, ни моральных сил даже на то, чтобы банально споткнуться о бордюр. Я был пассажиром в собственном, пока ещё не до конца осознанном, теле.
Я шел сквозь серую морось, вдыхая запах мокрого асфальта, выхлопных газов старых «Плимутов» и чего-то едва уловимого, что ассоциируется исключительно с Нью-Йорком середины двадцатого века. И думал. Вернее, рефлексировал с горькой, пропитанной самоиронией усмешкой. «Как я докатился до жизни такой?» Самый популярный, избитый, клишированный вопрос среди всех попаданцев, наверное. Только вот у них, у счастливчиков из бесчисленных романов и вебтунов, обычно был либо рояль в ближайших кустах, либо услужливый интерфейс, вываливающий стартовые бонусы прямо в мозг с первой же секунды переноса. У меня же — только обожженная радиацией, ноющая рука, странная слабость во всем теле и радужная перспектива стать посмешищем в желто-красном трико, если я не смогу взять ситуацию под контроль.
Дверь в дом поддалась с тихим, каким-то уютным, родным скрипом, который отозвался эхом где-то в глубине моего нового «я». Запах свежеиспеченного яблочного пирога, смешанный с ароматом корицы и ванили, ударил в нос. И я чуть не сломался. Слишком реально. Слишком тепло. Слишком по-домашнему для человека, который минуту назад был лабораторной мышью в радиоактивном эксперименте. Это был запах безопасности, запах детства, которого у этого тела точно было, но которого был лишен я.
— Питер? Это ты, дорогой?
Голос донесся из кухни. Дрожащий, с легкой, едва заметной хрипотцой, пропитанный заботой настолько густой, что её можно было черпать ложкой. Тетя Мэй.
— Да, тетя Мэй, — мой собственный голос прозвучал для меня чужим и хриплым, словно я не разговаривал неделю, а пил исключительно наждачную бумагу. — Привет, дядя Бен.
Я прошел в гостиную, стараясь не смотреть по сторонам слишком пристально, чтобы не выдать себя раньше времени. Бенджамен Паркер сидел в своем старом, продавленном кресле с вязаной салфеткой на подголовнике. Он опустил газету «Daily Bugle» и посмотрел на меня поверх очков тем самым взглядом. Взглядом, от которого не спрячешься за дурацкой улыбкой или дежурным «всё нормально». Взглядом человека, прожившего жизнь и научившегося читать между строк. Взглядом, который видел, что с мальчиком что-то не так. Что-то фундаментально изменилось в его племяннике за эти несколько часов.
— Ты в порядке, Пит? Выглядишь бледнее обычного, и это при твоем-то вечном затворничестве, — его голос был спокойным, но в нем звенел металл неподдельного беспокойства.
— Я устал, дядя Бен. Очень много работал в лаборатории... над одним проектом для школы. Я, пожалуй, пойду к себе. Поужинаю позже, ладно? — я бросил это на ходу, уже поднимаясь по лестнице, чувствуя спиной их встревоженные взгляды.
Я рухнул на кровать, даже не снимая «обычной одежды» — потертых брюк цвета хаки и белой рубашки, которая теперь пахла озоном и страхом. Пружины матраса жалобно скрипнули под моим весом. Тело все еще гудело, словно высоковольтная линия в сырую погоду, но острая боль в руке утихла, сменившись странным, почти приятным зудом глубоко в мышцах и костях. Словно там, внутри, шла гигантская стройка. Потолок был белым, в маленьких паутинках трещин, идущих от угла к старой люстре. Я закрыл глаза, готовясь провалиться в спасительную темноту без сновидений, в блаженное небытие, где нет ни радиации, ни ответственности.
И вот тут-то всё и случилось.
Темнота перед закрытыми веками перестала быть просто темнотой. Она расцвела. Сначала это было похоже на остаточные фосфены — те цветные пятна, что плывут перед глазами, если сильно надавить на глазные яблоки. Но потом свечение сконцентрировалось, приобрело голубоватый, неоновый оттенок, и прямо на внутренней стороне век начали проявляться строки. Четкие, полупрозрачные, они мерцали с характерным системным шрифтом, знакомым мне до дрожи, до сердечной аритмии по сотням прочитанных глав манхвы, ранобэ и десяткам пройденных RPG. Шрифт, который сулил либо великую силу, либо великую головную боль.
Вы игрок, выбранный божествами этого мира для развлечения!
Я замер, перестав дышать. Сердце сначала ухнуло куда-то в район пяток, а потом подпрыгнуло к самому горлу, норовя выскочить наружу. Первая реакция была чистой, детской, эйфорической радостью. Система! У меня есть система! Я не просто беспомощный кусок мяса в мире суперзлодеев, я — Игрок! Но эту вспышку тут же сменил холодный, аналитический взгляд, доставшийся мне от предыдущей жизни. Радость нужно отложить. Сначала — информация.
Я мысленно скомандовал «Статус», и послушный интерфейс развернул перед моим внутренним взором длинный свиток характеристик.
Статус
Имя: Питер Паркер
Псевдоним: Нет
Экипировка: Обычная одежда (Защита 1)
Уровень: 1 (0/1000)
Класс: Учёный
Подкласс: Мутация
Телосложение: Человеческий пик +
Я мысленно прокрутил список дальше, жадно вчитываясь в каждую строчку, выхватывая суть, словно сканер. Так, «Ловкие пальцы» — понятно, пассивный бонус к мелкой моторике, взлому, может, к карманным кражам, если дойдет до крайностей. «Скрытность» — ага, вечно забитый и незаметный Паркер умеет сливаться с толпой и прятаться за книжными стеллажами. «Остроумие»… навык, серьезно? Это у них тут бафф к социальному взаимодействию или дебафф для врагов в виде психологической атаки?
А потом я дошел до раздела «Внеуровневые навыки», и моя радость смешалась с ледяным удивлением в гремучий коктейль, от которого кровь застыла в жилах.
Внеуровневые навыки:
· Нечеловеческий интеллект
· Сверх-сила
· Ползание по стенам
· Органическая паутина
· Ночное зрение
· Паучье чутьё
· Ускоренная регенерация
· Феноменальная ловкость и рефлексы
Я несколько раз перечитал две конкретные строчки, выделенные жирным в моем сознании. Органическая паутина. Ночное зрение. «Черт побери», — прошептал я одними губами в подушку, пахнущую стиральным порошком «Tide» и лавандой, которую добавляла тетя Мэй.
В оригинальном комиксе «Amazing Fantasy #15» у Человека-паука не было никакой органической паутины. Он был гением. Чертовым вундеркиндом, который, придя домой с новыми силами, не полез сразу на стену, а сел за стол и изобрел веб-шутеры и специальную клейкую жидкость, которая по своим свойствам опережала науку на десятилетия. Это было его проклятием и благословением одновременно. Его величайшее изобретение могло подвести его в самый неподходящий момент — картридж мог закончиться, механизм заклинить, жидкость замерзнуть. Это делало его уязвимым, человечным. И уж точно у каноничного Питера Паркера 1962 года не было встроенного прибора ночного видения, как у какой-нибудь кошки или гремучей змеи.
«Значит, я уже изменил канон, — осознал я с кристальной ясностью, от которой по спине побежали мурашки. — Самим фактом своего переноса, или... черт, да та радиация в той установке явно была какой-то особенной, раз подарила мне киношные фишки Тоби Магуайра в мире, который изначально был нарисован тушью на дешевой газетной бумаге».
Это меняло правила игры. Полностью и бесповоротно. У меня была грубая, необузданная сила Раими-паука, его биологическое совершенство, и при этом — острый, как скальпель, мозг комикс-паука, способный вскрывать законы мироздания. И в довесок ко всему этому — интерфейс божественной Мэри Сью, который позволит мне расти не просто с опытом, а экспоненциально.
Я уже хотел мысленно нажать на иконку «Активные навыки», предвкушая, какими крутыми, зрелищными абилками меня наградят прямо с первого уровня. Может, «Выстрел паутиной»? Или «Сенсорный удар»? А может...
Активные навыки: Отсутствуют.
— Ну конечно, — выдохнул я в темноту комнаты, чувствуя, как подушка приятно холодит щеку, а запах стирального порошка тети Мэй смешивается с остаточным запахом озона от моей рубашки. — Даже чертовы божества любят хардкорный старт. Никакого тебе «Удара с разбега», «Ядовитого укуса» или «Паутинного кокона» на первом уровне. Просто парень с радиоактивной кровью, ночным зрением и парой тонн неконтролируемой силы в руках. Обычный день в Квинсе.
Я улыбнулся, несмотря на чудовищную усталость и боль в мышцах, которая теперь больше походила на рост новых тканей. Улыбка вышла кривой, усталой, но искренней, отражая свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы. Страх отступал, как отступает море перед цунами, уступая место холодному, просчитанному азарту. Тому самому азарту, который испытывает ученый, увидевший неожиданный, но невероятно многообещающий результат эксперимента.
У меня было тело суперсолдата, мозги гения, и теперь — четкая, выкристаллизовавшаяся цель. Прокачаться. Понять, как далеко можно зайти в этом мире, имея на старте такие козыри, как Органическую паутину и Научное познание. Выжить. Развлечь божеств, да так, чтобы они сами попросили пощады. И, возможно, главное — не дать умереть дяде Бену.
С этой мыслью, убаюканный мерцанием голубоватого системного интерфейса, свернувшегося в аккуратный значок в уголке сознания, я наконец провалился в глубокий, целительный сон без сновидений. Сон, в котором мышцы восстанавливались, кости укреплялись, а нервная система перестраивалась под новые, чудовищные нагрузки. Завтра будет трудный день. Завтра я начну развлекать божеств. Завтра я проснусь Человеком-Пауком.