Глава 5 — Ночной гость

Ночь. Время на улице почти десят

Свет в палате выключен, но лунный свет пробивается сквозь мелкие тучи и окно, заливая комнату призрачным серебристым сиянием. Тени от веток деревьев медленно ползут по стене, как пальцы спящего великана.

Лиам не может уснуть.

Он лежит на кровати раскинувшись — сначала буквой «Т», потом переворачивается на правый бок, через минуту на левый, затем сворачивается в позу эмбриона, натянув одеяло до самого подбородка. Глаза открыты. В них отражается лунный свет.

— Блин... не могу его забыть! — шепчет он в подушку по-английски, хотя уже два года старается думать на корейском. — В голове столько вопросов, но так мало ответов! Кто он, что он здесь делает, для чего он пришёл, и знает ли он меня!?

Мысли крутятся в голове как беличье колесо. Замкнутый круг. Ни начала, ни конца.

— Да забудь уже про него! Завтра его уже не будет... надеюсь. — Он зажмуривается, но перед глазами всё равно стоит та фигура в капюшоне. — Мне лучше волноваться про то, что мама написала.

Он снова открывает глаза и смотрит в потолок.

— Мама никогда мне столько не писала, да ещё и в таком добром тоне. Они же меня терпеть не могут с папой. Чего вдруг такое обращение? Наверное, они хотят так меня проводить в последний путь. — Он криво усмехается. — Как перед казнью заключённому дают последнюю сигарету и вкусный ужин. «Кушай, сынок, завтра на виселицу».

Он поворачивается на спину и взгляд падает на тумбочку. Там стоит фотография, которую он специально поставил лицом вниз несколько месяцев назад. Мать, отец, брат и он — ещё до всего этого. До больницы. До разрыва. До того, как стал для них чужим.

— Ха... в каком-то роде даже забавно, — шепчет он, и уголки губ действительно дрожат в подобии улыбки.

Он садится на кровати, свесив ноги. Холодный воздух касается ступней, но Лиам не замечает. Мысли снова сворачивают на утреннее происшествие.

— Знаете, весьма интересное приспособление у него было в руках.

— Чистая деревянная дубина, похожая на металлическую биту для бейсбола, да и по размерам такая же.

Он закрывает глаза, пытаясь восстановить картинку в деталях. Странно, но он словно фотограф — запоминает такие мелочи, на которые другие даже не обратят внимание.

— Сколько же там было... мммм... ах да! Где-то примерно 84 сантиметра, стандарт. Эта дубина была немного старовата, как будто закалённая в боях или в играх, немного измотанная. Но видно, что за ней хорошо заботятся. — Он качает головой. — Интересно, дерево или металл под дерево? Если дерево — то очень твёрдая порода. Может, дуб? Или ясень? На битах для бейсбола чаще используют ясень…

Он ловит себя на том, что рассуждает как эксперт по оружию, и сам удивляется. Откуда это? В школе он терпеть не мог физкультуру, а уж бейсбол — тем более. Но память цепляется за детали, как репей за собачью шерсть.

— Ладно, хватит уже. — Он встряхивает головой, поднимает торс, смотрит в сторону окна. Лунный свет льётся сквозь неплотно задёрнутую штору, рисуя на полу светящуюся дорожку. — Пора шторы закрыть и лечь спать.

Он встаёт, делает несколько шагов босыми ногами по холодному полу. Подходит к окну, тянет руку к шторе…

И вдруг замирает.

Стекло.

На стекле — едва слышный, почти неразличимый звук. Царапанье. Как будто кто-то водит ногтем по поверхности с той стороны.

Лиам застывает на месте. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

— Что за... — выдыхает он.

На стекле, с внешней стороны, приклеена скотчем маленькая записка. Белый прямоугольник на тёмном фоне ночи. Откуда? Как? Второй этаж. Гладкая стена. Ни карнизов, ни пожарных лестниц.

Рука тянется к окну сама собой, помимо воли. Пальцы дрожат, когда он отодвигает щеколду и толкает раму. Холодный весенний воздух врывается в палату, обжигая лицо. Лиама на секунду пробирает дрожь — то ли от холода, то ли от страха.

— Бррр... ну и холодище, — бормочет он, но это просто чтобы заполнить тишину собственным голосом.

Он аккуратно отклеивает скотч от стекла. Пальцы плохо слушаются. Записка оказывается в руке. Обычный тетрадный листок, сложенный вчетверо.

Лиам закрывает окно, задвигает штору почти полностью, оставляя только узкую щёлку — почему-то ему сейчас жизненно необходимо видеть, что там, снаружи. Он садится на кровать, разворачивает бумагу.

Почерк аккуратный, печатными буквами, как у школьника, который старается писать красиво:

«Завтра. 2:13 ночи. Снаружи, возле главного парадного входа больницы.

Приходи один. Если не боишься. Первое апреля закончилось. Шутки кончилис.

Тот, кто хочет помочь.»

Лиам перечитывает записку три раза. Потом ещё раз. Буквы плывут перед глазам.

— Хе-хе-хе... — из горла вырывается нервный смешок. — Это наверное какая-то шутка... да-да... сто пудов шутка родителей. Типа шутка на прощание. — Он говорит сам с собой, размахивая запиской в воздухе, будто пытается убедить невидимого собеседника. — Они наняли актёра, поставили камеры скрытого наблюдения, и теперь снимают реалити-шоу «Как наш сын сходит с ума перед отъездом в Японию». Рейтинги будут бешеные!

Он хихикает, но смех звучит неестественно, на грани истерики.

— Ладно... как говорится, нет худа без добра. — Он вдруг резко меняет тему в голове, пытаясь убежать от страха. — Сегодня я разговаривал с этой красивой медсестрой, и она мне немного понравилась. Да и я ей, небось, тоже приглянулся. А прикидывался я ей как собеседник! А вы что думали!

Он качает головой из стороны в сторону, будто вертолёт, пытаясь взболтать мысли в правильном порядке.

— Так... адрес и время: ночь, завтра, 2:13. — Он снова смотрит на записку.

— 2:13... Почему не ровно 2:10 или 2:15? Странное время. Слишком точное, чтобы быть случайным. И координаты... Кто в здравом уме пишет координаты в записке? Только сталкеры, военные или…

Он не договаривает. Или параноики. Или те, кто имеют дело с чем-то, что требует точности до метра.

Лиам встаёт, подходит к окну, осторожно выглядывает в щёлку между шторами.

Ночной двор больницы пуст. Скамейки, кусты, фонарь у входа отбрасывает жёлтое пятно света. Никого. Только ветер шевелит ветки.

— Ладно... надо сделать побег так, чтобы никто не заметил, — шепчет он, хотя решение ещё не принято. Или уже принято, просто разум отказывается это признавать.

Он возвращается на кровать, садится, сжимая записку в руке. Бумага теплеет от его пальцев.

— Допустим, я пойду. — Голос звучит тихо, почти неслышно.

— Что меня там ждёт? Маньяк с битой? Похитители органов? Или правда кто-то, кто хочет помочь? Но кто? Кому я нужен в этой стране? У меня нет друзей, нет знакомых, только мама с папой, которые хотят сплавить меня в Японию.

Он смотрит на фотографию на тумбочке. Переворачивает её лицом вверх. На снимке — улыбающиеся лица. Чужие люди. Когда-то родные, теперь — далёкие, как эта луна за окном.

— А если это ловушка? — продолжает он диалог с собой.

— Если это те люди, из-за которых я здесь оказался? Те, кто.…

Он замолкает. Не договаривает. Эту мысль он гонит от себя уже два года.

Тишина в палате становится густой, как кисель. Только часы на телефоне тикают секунды. 22:47. До полуночи ещё больше часа. До 2:13 — почти четыре часа. Много времени, чтобы передумать. Чтобы струсить. Чтобы спрятаться под одеяло и сделать вид, что ничего не было.

Лиам ложится на спину, кладёт записку на грудь, прямо поверх одеяла. Смотрит в потолок.

— Знаешь, дубина, — обращается он к воображаемому собеседнику. — Если ты существуешь по-настоящему, если ты не плод моего больного воображения... ты очень странный способ выбрал, чтобы привлечь моё внимание. Записки на окне второго этажа — это перебор. Руку сломал, пока лез.

Он усмехается, но усмешка гаснет быстро.

— А если не сломал? Если он каким-то образом... — Лиам садится резко, как ужаленный. — Стоп. Стена гладкая. И там нет ни выступов. Как туда забраться? Только по верёвке с крыши. Или.…

Он смотрит на потолок. Крыша. Чердак. Вентиляция?

— Или он внутри больницы.

Эта мысль холодной змеёй заползает в сознание. Если он внутри — значит, он один из пациентов? Или из персонала? Или проник как-то иначе?

Лиам встаёт, подходит к двери, проверяет замок. Закрыто. Возвращается к окну, снова выглядывает. Пусто.

— Чёрт. — Он трёт лицо ладонями. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он садится на пол, прислонившись спиной к кровати. Записка в руке. Луна светит в щёлку, рисуя на полу тонкую световую полоску.

В голове прокручиваются варианты. Не идти — безопасно, но тогда вопросы останутся навсегда. Пойти — рискованно, но получить ответы. Или смерть. Или похищение органов. Или.…

— Что я теряю? — спрашивает он тихо. — Жизнь? А что у меня за жизнь? Больница, одиночество, страх говорить на чужом языке, родители, которые отправляют меня в другой конец света как посылку. Я два года не жил — я существовал. Я боялся выйти за этот забор. А теперь меня зовут за него. Ночью. К человеку с дубиной.

Он смеётся — тихо, надрывно.

— Это похоже на плохой анекдот. Заходит пациент психиатрической больницы в ночной лес.…

Он замолкает.

За окном — ни звука. Только ветер. Только луна. Только неизвестность, которая манит и пугает одновременно.

Лиам смотрит на часы. 23:15.

Два часа до полуночи. Три часа до момента истины.

— Я пойду, — говорит он вслух, и голос звучит твёрже, чем он ожидал. — Если я не пойду, я никогда себе этого не прощу. Лучше умереть от любопытства, чем жить в страхе.

Он встаёт, подходит к шкафу, достаёт самую тёплую куртку. Кладёт рядом с кроватью. Шапку, перчатки — на всякий случай. Ночью в апреле холодно, особенно у ручья.

Потом садится и начинает ждать.

Время тянется бесконечно. Каждая минута — вечность. Мысли скачут: от страха до любопытства, от отчаяния до надежды.

Он снова смотрит на фотографию родителей. Берёт её в руки, вглядывается в лица.

— Если со мной что-то случится... — шепчет он. — Вы хотя бы всплакнёте на моих похоронах? Или просто скажете: «Ну, мы же говорили, что он ненормальный»?

Он ставит фотографию обратно, лицом вниз.

Часы показывают 1:47.

Пора собираться.

Лиам одевается медленно, стараясь не шуметь. Куртка, шапка, перчатки. Обувается. Проверяет карманы: телефон, записка, немного мелочи на всякий случай. Больше ничего.

Он подходит к двери, прислушивается. В коридоре тихо. Медсестра на посту, наверное, дремлет.

— Ну, — шепчет он, кладя руку на дверную ручку. — Или пан, или пропал. Или новая жизнь, или конец этой.

Он открывает дверь и выскальзывает в тёмный коридор.

Лунный свет провожает его, стелясь по полу серебристой дорожкой.

За окном, в темноте, кто-то терпеливо ждёт.

Через тринадцать минут Лиам узнает, кто оставил эту записку.

Через тринадцать минут его жизнь разделится на «до» и «после».

Через тринадцать минут он впервые за два года почувствует, что значит по-настоящему бояться.

И по-настоящему — жить.