Глава 4 — Сад

— Интересно, сколько стоит бита у того мужика? Вдруг пригодится. — эти слова он пробормотал по-английски, сам не ожидая от себя такой мысли. Уголки губ всё ещё подрагивали в странной полуулыбке.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла медсестра — та самая, добрая, с усталыми глазами. В руках она держала планшет и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но замерла, услышав обрывок английской фразы. Её брови поползли вверх.

— Что вы сейчас сказали? — спросила она на корейском, наклоняя голову. — Я не расслышала. Что-то про биту.

Лиам замер. Язык он знал — за два года в корейской больнице поневоле выучил, даже мог поддержать разговор. Но говорить вслух стеснялся до дрожи. Акцент, неправильные окончания, вечные запинки — каждый раз, когда он открывал рот, ему казалось, что все вокруг мысленно смеются.

— А? — выдохнул он и замахал руками. — Нет-нет, ничего такого! Просто... просто вслух подумал. По-английски. Это... это такая английская идиома, знаете? «Бита» — это в смысле... ну, когда человек устал, говорят «I'm beat». А я сказал «бита», имел в виду, что я устал. Да, именно так!

Он тараторил жестами: разводил руки, хлопал себя по коленям, изображал усталость, потирал шею. Глаза его при этом бегали по сторонам, и он старательно избегал смотреть на медсестру.

Она смотрела на него с неподдельным изумлением. Её взгляд метался от его рук к лицу и обратно, будто она пыталась расшифровать послание инопланетянина.

— Вы... вы это жестами объяснить пытаетесь? — осторожно спросила она. — Вы же говорите по-корейски, я знаю. Доктор Ким говорил, что вы понимаете. Почему вы не ответите нормально?

Лиам открыл рот, закрыл, снова открыл. Из горла вырвался нечленораздельный звук. Он покраснел так, что даже уши запылали.

— Я... ну... понимаю, да, — выдавил он наконец по-корейски, но так тихо, что медсестра подалась вперёд. — Просто... стесняюсь.

— Стесняетесь? — переспросила она, и в её голосе послышались нотки смеха. — Вы тут два года лежите, все медсёстры к вам привыкли, а вы стесняйтесь?

— Акцент, — прошептал Лиам, пряча глаза.

— Да какой акцент! — махнула рукой медсестра. — Вы бы слышали, как доктор Ли говорит по-английски. У него такой акцент, что пациенты из США думают, что он поёт, а не разговаривает. Ничего страшного. Ладно, собирайтесь, через пять минут выходим. И, ради бога, не пугайте меня больше этими битами.

Она уже собралась выйти, как вдруг Лиам резко повернул голову к окну. Сквозь неплотно задёрнутую штору он увидел — фигура в капюшоне стоял на том же месте и смотрел прямо на него. Мужчина не двигался, только ветер трепал край его куртками.

— А? — Лиам вскочил с кровати так резко, что медсестра отшатнулась. Он подлетел к окну, дёрнул штору с такой силой, что та чуть не сорвалась с карниза, и задвинул её до упора. Потом обернулся, выдохнул, вытер несуществующий пот со лба и широко улыбнулся, зажмурившись.

На лбу действительно выступили капельки пота. Он стоял, как герой немого кино, изображая безмятежность.

Медсестра замерла с открытым ртом. Несколько секунд в палате висела тишина, нарушаемая только шумом дыхания Лиама.

— Что... что это было? — наконец выговорила она.

— Солнце, — выпалил Лиам, не открывая глаз. — Ярко светит. Глаза режет. Шторы задёрнул.

— За окном пасмурно, — медленно произнесла медсестра.

— А, ну да, — он открыл один глаз, потом второй. — Значит, показалось. Пыль, наверное. Аллергия.

Медсестра покачала головой, что-то записала в планшете (вероятно, «пациент демонстрирует странное поведение, рекомендовано наблюдение») и вышла, бросив на прощание:

— Жду вас в коридоре через пять минут. И пожалуйста, без фокусов.

Через пять минут Лиам вышел в коридор. Он переоделся в свою обычную уличную одежду — старые джинсы, свитер с вытянутыми рукавами, лёгкую куртку. В руках он сжимал шапку, которую натянул на самые глаза, как только они вышли на улицу.

Двор больницы представлял собой прямоугольник асфальта с жалкими кустиками по краям и двумя скамейками. Небо и правда было серым, но сухое, ветер не сильный. Воздух пах сыростью и землёй — апрельским ожиданием тепла.

Медсестра шла рядом и что-то рассказывала про расписание прогулок, про то, что завтра, скорее всего, тоже выпустят, если погода позволит. Лиам кивал и отвечал жестами: поднимал большой палец, качал головой, пожимал плечами. Иногда он ловил её недоумённые взгляды и мучительно краснел, но продолжал молчать.

Наконец она оставила его одного у скамейки, напоследок строго сказав:

— Через полтора часа буду за вами. Не опаздывайте.

Лиам кивнул, сел и выдохнул.

— Ну и дурак же я, — подумал он, глядя, как медсестра удаляется к корпусу. — Два года учу язык, читаю книги, смотрю дорамы, а как заговорить — так в ступор впадаю. Первое апреля сегодня, между прочим. День дураков. Самое время для дурацких ситуаций. Хотя, судя по моей жизни, у меня каждый день — первое апреля.

Он откинулся на спинку скамейки и оглядел двор.

Народу было немного: несколько человек в больничных пижамах, укутанных в пледы, сидели на соседней скамейке. Чуть дальше пожилой мужчина в инвалидном кресле кормил голубей кусочками хлеба, которые доставал из пакета, висящего на подлокотнике. Голуби нагло топтались вокруг, ворковали и дрались за крошки.

— Вон тот дед, — мысленно начал Лиам свою экскурсию для воображаемых зрителей. — Пак Мин Гю, семьдесят два года. Инсульт, левая сторона почти не работает, но он каждый день просит вывозить его во двор кормить голубей. Говорит, что в прошлой жизни был голубем. Шучу. На самом деле он был учителем математики в школе. Теперь его главная задача — поделить буханку на сто равных частей для пернатых наглецов. Голуби его уважают. Иногда мне кажется, что они даже понимают его речь. А может, просто ждут, когда он помрёт, чтобы устроить пир на весь мир. Но он крепкий, этот дед. Переживёт всех голубей.

Лиам усмехнулся и перевёл взгляд на другую скамейку. Там сидела девушка лет двадцати пяти с длинными тёмными волосами, стянутыми в хвост. Она куталась в большой клетчатый плед, а в руках держала книгу. Но читала редко — чаще смотрела куда-то вдаль невидящими глазами.

— Ким Хё Джин, — продолжил Лиам. — Двадцать шесть. Лимфома, третья стадия. Красивая, умная, закончила университет, работала в стартапе. А теперь лежит здесь и перечитывает «Маленького принца» в сотый раз. Говорит, что эта книга напоминает ей о детстве, когда всё было просто. Я с ней пару раз разговаривал — ну, то есть она говорила, а я кивал. Она мечтает после выписки поехать в Париж. Только вот шансов на выписку всё меньше. Но она держится. Улыбается медсёстрам, шутит с врачами. Я иногда смотрю на неё и думаю: вот человек, у которого реально тяжёлая болезнь, а она не ноет. А я ною. Ною постоянно. И мне стыдно. Но я всё равно ною. Наверное, я просто слабак.

Он вздохнул и перевёл взгляд на мужчину средних лет, который ходил по двору кругами — от забора до забора, пять шагов туда, пять обратно. Мужчина был лыс, в очках с толстыми линзами, и всё время шевелил губами, будто разговаривал сам с собой.

— А это Чхве Ён Су, сорок пять. Шизофрения. Он думает, что он сотрудник спецслужб и здесь под прикрытием. Иногда подходит к пациентам и шепчет: «Код красный, готовьтесь». Нормальные люди пугаются, а я уже привык. Он добрый на самом деле. Однажды принёс мне печенье, которое ему передала жена, и сказал, что это секретный паёк. Я съел. Печенье было вкусное. Жена у него хорошая, приходит каждую неделю. А он её не узнаёт, думает, что это связная из центра. Но печенье передаёт. Значит, что-то в глубине души помнить.

Лиам посмотрел на часы на телефоне: прошло всего двадцать минут.

— Ладно, — подумал он. — Первое апреля. День, когда можно дурачиться. Но я, как всегда, сижу и философствую. Надо бы походить, размяться. Хотя куда тут ходить? Забор высокий, ворота закрыты. Как в тюрьме, только с медсёстрами вместо надзирателей. И с голубями.

Он встал и побрёл вдоль забора, разглядывая пожухлую траву и обломанные ветки. В голове крутились мысли о мамином сообщении, о Японии, о бите, о мужике в капюшоне. Кстати, о нём. Лиам поднял голову и посмотрел туда, где тот стоял утром.

Никого.

— Наверное, показалось, — решил он. — Или это был просто кто-то из посетителей. А бита... мало ли зачем человеку бита. Может, он на софтбол ходит.

Он уже собирался повернуть обратно, как вдруг краем глаза заметил движение. За забором, метрах в двадцати от него, стояла та самая фигура. Капюшон, тёмная куртка, бита в руке. Мужчина стоял и смотрел прямо на Лиама. Не шевелился, не отводил взгляда.

Лиам замер. Сердце пропустило удар.

«Так, — подумал он. — Это уже не совпадение. Это он специально за мной следит? Или просто псих какой-то? Или... мама наняла кого-то, чтобы меня припугнуть? Нет, бред. Она бы не стала. Или стала?»

Мужчина не двигался. Только ветер шевелил край его куртки.

Лиам сделал шаг назад, потом ещё один. Мужчина остался стоять на месте.

«Что ему надо? — пронеслось в голове. — Может, это розыгрыш? Первое апреля всё-таки. Сейчас кто-нибудь выскочит и заорёт „С первым апреля!“. Но где камера? Где скрытая камера?»

Он оглянулся по сторонам. Во дворе никого, кроме деда с голубями и девушки с книгой. Никаких операторов, никаких спрятавшихся друзей .

Когда Лиам снова посмотрел на забор, мужчина исчез. Только кусты слегка качались.

— Ну ничего себе, — выдохнул Лиам. — Это что, глюки? Или правда кто-то есть? Надо будет медсестре сказать? А что скажу? «Там мужик с битой за мной следит»? Меня же сразу в изолятор упрячут. Или в психушку переведут. Хотя здесь тоже психушка, но хотя бы знакомая.

Он потёр лоб и решил, что не будет паниковать раньше времени. Просто после прогулки закроется в палате и будет думать. А пока... пока можно посидеть, посмотреть на людей, посмеяться над собой.

Он вернулся на скамейку, достал телефон и сделал вид, что читает новости. На самом деле он просто смотрел на экран и ждал, когда закончится это безумное первое апреля.

Внезапно телефон завибрировал — пришло новое сообщение. От мамы.

«Кстати, сынок, забыла сказать: в Японии сейчас сезон цветения сакуры. Фотки будешь присылать? Мы с папой хотим посмотреть. Целую ^_^»

Лиам выдохнул так громко, что девушка с книгой подняла голову и посмотрела на него.

— Всё нормально? — спросила она по-корейски тихо.

— А? — Лиам дёрнулся. — Да, да, всё хорошо. Просто... новости. Дурацкие новости.

Она кивнула и снова уткнулась в книгу.

Лиам откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза.

«В Японию, значит. Второго мая. А что я там буду делать? Где жить? На что есть? У меня же ничего нет. Только телефон и старая одежда. И знание японского на уровне „привет-как дела-где туалет“. Хотя, судя по маминому сообщению, они думают, что я профи. Ну да, я учил. По учебникам. И смотрел аниме. Много аниме. Это, наверное, считается?»

Он усмехнулся и открыл глаза.

И снова увидел его.

Мужчина в капюшоне стоял прямо у ворот больницы, прислонившись к столбу. Бита теперь лежала на плече, как у бейсболиста. Он смотрел на Лиама в упор.

Лиам медленно поднял руку и помахал.

Мужчина не ответил.

— Ладно, — сказал Лиам вслух по-английски. — Чёрт с тобой. Подходи, если хочешь. У меня всё равно уже ничего не осталось, кроме дурацких мыслей и билета в Японию.

Мужчина не шелохнулся.

А через минуту, когда Лиам моргнул, его уже не было.

— Эй, Лиам! — раздался голос медсестры. Она шла к нему по двору, махая рукой. — Время вышло! Идёмте!

Лиам встал, ещё раз оглядел забор и ворота. Никого.

— Иду, — ответил он по-корейски

вслух, удивив сам себя.

Медсестра улыбнулась:

— О, заговорили! Прогресс!

— Первое апреля, — буркнул Лиам. — День дураков. Можно и поговорить.