Глава 2 — Сон.

— Темно… Где я…? — одними губами прошептал он, даже не надеясь, что кто-то услышит.

Ничего не видно. Абсолютная, непроницаемая чернота, от которой не за что оттолкнуться взглядом. Такое ощущение, будто он оказался в бескрайнем космосе, только здесь не хватало звёзд. Он медленно падал вниз, вернее, проваливался, тонул в безвоздушном океане. Странно, но тело не чувствовало страха — только расслабляющую, почти невесомую истому. Было приятно.

— Наверное… вот так всё и выглядит, когда приходит время расстаться с жизнью, — подумал он.

Его губы тронула кривая, усталая улыбка. Глаза, под которыми залегли глубокие тёмные тени — следы бессонницы и бесконечной усталости от жизни, — смотрели куда-то вглубь себя. Из носа медленно поднимались пузырьки воздуха. Он дышал. Он всё ещё был жив.

— Как же здесь прекрасно…

Никаких хлопот, никаких осмотров, никаких таблеток. И, самое главное, никаких разочарованных родителей.

На мгновение его лицо расслабилось. Исчезла привычная гримаса боли, разгладились морщинки на лбу. В этом выражении сквозило нечто похожее на принятие. Смирение.

Он падал всё глубже и глубже. Тишина сгущалась, и вдруг...

Перед ним, словно на экране старого кинотеатра, возникла картинка. Ему семь лет. Болезни ещё нет. Солнечный свет заливает гостиную. Мама сидит на полу и играет с его младшим братом. Маленькие машинки, смех, её тёплая улыбка. А он, уже тогда неуверенный в себе, стоит в стороне, спрятавшись за косяком двери, и наблюдает. Наблюдает, как мама поправляет Генри чёлку, как она смеётся его шуткам. Генри — ему почти шесть — ловит каждое её движение, сияет.

— Я же вам ещё не говорил, как его зовут, — мысль лениво потянулась. — Кхм… Генри. Генри Брукс. А меня зовут Лиам. Лиам Брукс. Мои родители родились и выросли в Англии. Папа был обычным офисным работником, а мама работала портным.

Картинка сменилась. Вот Генри чуть постарше, ему лет семь-восемь. Он стоит на сцене школьного конкурса талантов — играет на пианино. Зрители аплодируют, родители в первом ряду светятся от гордости. Потом — газетная вырезка, Генри с кубком. Потом — новый дом, больше, светлее. Мама уже не шьёт на заказ, она «помогает Генри с карьерой». Папа сменил работу на что-то более престижное. Всё крутится вокруг Генри. Его талант, его успех, его будущее. Лиам смотрит на это со стороны, и в груди что-то болезненно сжимается, но он заставляет себя улыбнуться. Кривая, натянутая улыбка выходит сама собой.

— Мой брат не плохой, — думает он, глядя, как Генри в окружении родителей пьёт сок после концерта. — Он хочет со мной разговаривать, но… знаете… он действительно изменился. Он… как бы это сказать… он проявляет жалость ко мне, помогает чем может… но из-за того, что он постоянно рядом со мной, он сам меняется. Когда я был маленьким, он звал меня куда-то с родителями. А я отказывался, потому что родители… ну сами знаете, не хотели меня видеть с ним рядом. Но он уговорил меня однажды. Обещал, что будет весело и что проведёт время со мной. Я поверил.

Воспоминание разворачивается медленно, как старая киноплёнка.

— Поначалу всё было хорошо. Но в редких случаях, когда что-то случалось из-за меня, родители сразу набрасывались: «Тебе бы поучиться у брата», «Равняйся на Генри», «Ты опозоришь семью». А Генри смотрел на меня с этим своим взглядом... жалостливым, печальным. И молчал.

Лиам замолкает в мыслях, переваривая.

— Однажды, летом, на каникулах, Генри почти каждую неделю ходил с родителями в парк аттракционов. И я вдруг решил: а почему бы и мне не пойти? Попросился. Генри удивился — я ведь никогда не просился, всегда был тихоней. Посмотрел на меня с той же жалостью, но кивнул: «Хорошо, я поговорю с родителями».

Родители долго совещались на кухне, шёпотом. Потом вышли. Мама сказала: «Мы возьмём тебя, но только если ты будешь молодцом. И на этой неделе ты должен показать хоть какие-то хорошие результаты в учёбе. Договорились?»

В то время в глазах Лиама зажглась искра. Он вцепился в учебники, сидел ночами, кое-как, ценой невероятных усилий, вытянул оценки. На следующей неделе они все вместе пошли в парк.

— Этот день стал одним из худших в моей жизни, — голос Лиама в голове становится тише. — Сначала всё было почти нормально. Но потом... родители всё больше внимания уделяли Генри. Его хотелки исполнялись одна за другой. А мне говорили: «Ну ты же понимаешь, он так старался на концерте», «Он же ещё маленький, ему нужнее», «Да ладно, ты тоже получил мороженое, чего тебе ещё?» Я пытался напомнить про их обещание, что этот день будет для меня. Они отмахивались: «Ну брось, он же тоже старался, и вообще, он во всём лучше тебя справляется. Мы рады, что ты тоже справился, но всё же...»

Генри всё видел. Он поглядывал на Лиама, и в его глазах была та самая жалость, смешанная с неловкостью. Но он ничего не говорил родителям. Не просил за брата. Просто отворачивался и тянул их к очередному аттракциону.

— Я ненавидел этот взгляд больше всего! — внутри Лиама вскипает старая горечь. — Но молчал.

Картинка снова плывёт, и вот уже другой эпизод. Генри лет семь, Лиаму уже исполнилось восемь. Они в торговом центре с отцом. Генри увидел огромный разноцветный леденец на палочке, почти с его голову. Засиял, запросил. Отец, довольно улыбаясь, купил. Генри облизывает леденец, довольно жмурится. Лиам стоит рядом и смотрит. Ему тоже хочется. Очень. Он никогда не пробовал таких больших. Он робко тянет отца за рукав: «Пап, а мне?»

Отец даже не смотрит на него: «Тебе? Ты что, маленький? У тебя скоро болячки начнутся, нельзя тебе сладкое. Да и вообще, это Генри, он заслужил». Лиам глотает обиду. Отворачивается.

Они идут дальше. Генри сосёт леденец, но краем глаза замечает брата. Тот идёт молча, опустив голову. Генри чувствует укол совести. Он догоняет Лиама, дёргает за рукав. Лиам оборачивается. Генри протягивает ему леденец, мокрый от слюны, с откусанным краем: «На, возьми. Попробуй. Только папе не говори».

Лиам замирает. Сердце пропускает удар. Смотрит на брата — в глазах Генри неуверенность, вина и та самая жалость. Лиам берёт леденец дрожащей рукой. Подносит ко рту. Сладко, ярко, голова кружится от счастья.

Но в этот момент из-за угла появляется отец. Видит, что Лиам жуёт леденец Генри. Лицо отца каменеет. Он подлетает, выхватывает леденец, швыряет его в урну. Хватает Лиама за плечо, трясёт: «Ты что творишь?! Отобрал у брата?! Мало тебе? Жлоб несчастный!» И с размаху даёт пощёчину. Звонкую, обжигающую.

Лиам не плачет. Он смотрит на Генри. Генри стоит, вжав голову в плечи, глаза в пол. Молчит.

— Генри, он у тебя отобрал? — спрашивает отец, тяжело дыша.

Генри поднимает глаза на секунду. В них плещется страх, стыд, жалость к брату — и желание, чтобы это всё поскорее закончилось. Он молча кивает. Один короткий кивок. И снова отводит взгляд.

Отец смотрит на Лиама с победой: «Видишь? Врёшь ещё! А ну домой, паршивец!»

По дороге домой Лиам не проронил ни слова. Он смотрел в окно машины и ненавидел. Ненавидел отца, мать, этот леденец, себя. И Генри. Генри он ненавидел особенно остро, до боли в зубах. Но в самой глубине души, там, где ещё теплился тот шестилетний мальчик, спрятавшийся за косяком, — там всё ещё жила любовь к брату. Спрятанная, задавленная, но живая.

— С тех пор я перестал что-либо у него брать, и перестал просить. Но когда он смотрит на меня своими жалостливыми глазами, я вижу в них не только жалость. Я вижу, как он боится. Боится перечить родителям, боится за свой комфорт, за своё будущее. Он любит меня, наверное. По-своему. Но эта любовь всегда с оглядкой. Всегда с условием: «лишь бы мне не навредило». Он использует эту жалость, чтобы чувствовать себя хорошим. Говорит: «Мы же братья», — а сам... сам всегда выбирает их.

Он смотрит на сцену из детства, как зритель в пустом зале. Всё это проплывает перед ним, пока он медленно кружится в своей тёмной бездне. Воспоминание растаяло, уступив место следующему, потом ещё одному. Калейдоскоп лиц, запахов, обид, которые уже почти не жгли. Почти.

Шаги.

Сначала далёкие, едва различимые. Потом всё ближе, ближе. Чёткий, сухой цокот каблуков по больничному линолеуму.

Лиам вздрогнул всем телом. Ощущение падения исчезло, сменившись удушливой тяжестью в груди. Он резко, судорожно вдохнул, будто и правда только что вынырнул с огромной глубины. Веки с трудом открылись. Белёсый потолок больничной палаты. Запах хлорки. Тусклый свет лампы дневного освещения. Сердце колотилось где-то в горле.

Шаги затихли прямо за дверью.