Глава 5 — Финал

Запись последняя: Дневник закрывается

Дорогой дневник.

Я, пожалуй, закончу тебя. Не потому что мне нечего больше сказать. Сказать как раз есть что — вся моя жизнь, если разобраться, была лишь прологом к чему-то, чего я пока не понимаю. Но у меня появилось предчувствие. Не Звон, не взгляд, не голос — просто обычное человеческое предчувствие, которое приходит, когда ты слишком долго живёшь с ощущением, что за тобой наблюдают.

Оно говорит: если эту тетрадь кто-то найдёт, через неё мной смогут манипулировать.

Это не паранойя. Паранойя — это когда ты боишься без причины. А у меня причина есть. Я знаю, что за мной следят. Я знаю, что я — объект какого-то эксперимента, игры, наблюдения — называй как хочешь. И если тот, кто следит, получит доступ к этому дневнику, он получит ключ. Ключ к моим страхам, моим слабостям, моим желаниям. Ко всему, что я так старательно записывал все эти годы.

Ты, дневник, — единственное место, где я был честен до конца. Единственное доказательство того, что со мной что-то не так. Единственный документ, в котором задокументированы все странности: крик в младенчестве, Звон, щелчки, слова при температуре, взгляд, и теперь — голос, который заговорил.

Если кто-то прочитает это... Не знаю. Может, он решит, что я сумасшедший. Может, решит, что я опасен. Может, использует это против меня. Я слишком много раз видел в фильмах и читал в новеллах, как дневники становятся оружием. Как личные записи превращаются в инструмент шантажа. Как самое сокровенное выворачивают наизнанку и тычут в это пальцем: «Смотрите, вот его слабость. Вот его страх. Вот его рычаг».

Я не дам им рычаг.

Поэтому — всё. Точка.

Я закрываю тебя и убираю в стол. В нижний ящик, под стопку старых тетрадей, которые никто не открывает годами. Может быть, когда-нибудь я открою снова. Может быть, сожгу. Может быть, забуду. Но пока ты будешь лежать здесь — мой молчаливый свидетель, мой бумажный друг, единственный, кто знает обо мне всё и не осудил.

Прощай.

(Дневник закрыт. Конец записи.)

---

Я встал из-за стола, потянулся и оглядел комнату.

Она была маленькой и неудобной. Серая коробка, в которой помещались только кровать, стол, стул и шкаф, купленный на распродаже три года назад. Стол был завален бумагами, старыми тетрадями, парой книг по программированию и пустой кружкой из-под чая с засохшим пакетиком на дне. Кровать не застелена — а зачем её застилать, если сюда никто не заходит? Шкаф приоткрыт, из него торчит рукав старой куртки. Обои в цветочек — не я выбирал, они были здесь до меня, и у меня не дошли руки их переклеить. Да и зачем? Мне всё равно.

Окно выходило на серую улицу. Панельные дома, провода, редкие машины. На подоконнике лежал слой пыли — я давно его не протирал. За окном моросил дождь — не сильный, но противный, тот самый осенний дождь, который идёт не сверху вниз, а как будто со всех сторон сразу. Серое небо сливалось с серым асфальтом, и от этого всё казалось плоским, двухмерным, как декорация в дешёвом спектакле.

Я не любил эту комнату. Но она была моей. Она была тем, что я мог себе позволить на свою зарплату — зарплату наладчика ЧПУ, которая едва покрывала аренду, еду и проезд. О программистской ставке я пока только мечтал — но мечты, в отличие от аренды, можно отложить.

В углу гудел старый холодильник. Его гул был единственным постоянным звуком в этой комнате — не считая Звона, который приходил раз в день. Иногда я путал их: просыпался ночью и не мог понять, это холодильник или сигнал в голове. Смешно и грустно одновременно.

Я подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Из отражения глядел молодой мужчина с кругами под глазами — глубокими, тёмными, как будто он не спал неделю. Хотя спал я нормально. Просто кожа под глазами была тонкой от природы, и любой недосып, любой стресс, любое внутреннее напряжение отпечатывались на лице. Внешняя усталость — то, что стало моей визитной карточкой задолго до того, как я узнал слово «визитная карточка». В детском саду воспитательница спрашивала: «Ты что, не спишь по ночам?» В школе одноклассники дразнили «зомби». В колледже преподаватели советовали «отдохнуть». А я просто так выглядел. Это не лечилось.

Я провёл пальцем по щеке. Щетина. Надо бы побриться, но — лень. Не та лень, когда ты не можешь встать с дивана, а та, когда ты не видишь смысла. Кому какая разница, бритый я или нет? Я почти не выхожу из дома, кроме как на работу и в магазин. А на работе все ходят в спецовках и думают только о том, чтобы смена быстрее закончилась. Им плевать на мою щетину.

Я надел куртку. Старую, но удобную, тёмно-серую, с капюшоном. Не модную — просто, чтобы было тепло и не продувало. Ту самую, в которой я «не выгляжу слишком девчачье». Хотя кто бы меня оценивал? На свидания я не ходил. Последний раз пытался пригласить девушку — кажется, в колледже, на втором курсе — и получил такой неловкий отказ, что решил: больше не буду. Не потому что я страшный или глупый. Просто я не умею. Не умею начинать разговор, не умею поддерживать интерес, не умею быть... нормальным. Нормальным, чёрт возьми.

В кармане джинсов лежали сто долларов. Последние на эту неделю. Смятая купюра, сложенная вчетверо. Я проверил её, прежде чем выйти, — привычка, выработанная годами жизни в режиме «копейка рубль бережёт».

Нужно купить еды. И, может быть, кое-что ещё.

Я хлопнул дверью и вышел на лестничную клетку. Лампочка на площадке моргала — уже месяц, и никто не собирался её менять. Лифт не работал — уже год. Я спустился пешком с пятого этажа, перепрыгивая через ступеньку, как делал всегда.

На улице моросил всё тот же дождь. Капюшон я накинул, но зонта не взял — зонт был где-то в шкафу, и искать его было лень. Промокну — не страшно. Не сахарный.

---

Серая улица встретила меня серым небом, серым асфальтом и серыми лицами прохожих, спешащих по своим серым делам. Редкие машины разбрызгивали лужи. Где-то лаяла собака. Где-то кричали дети. Обычный вечер в обычном спальном районе.

Я шёл, сунув руки в карманы, и думал о том, о чём обычно не думал вслух. Но теперь, когда дневник закрыт, говорить вслух было не с кем. Кроме неё.

Система. Я называл её так за неимением лучшего слова. Она не была голосом в голове — скорее, мыслью, которая приходила извне. Или изнутри? Я не мог определить. Граница между моими мыслями и её словами была размытой, как линия прибоя: никогда не знаешь, где заканчивается песок и начинается вода.

«То есть тебя отправили в прошлое из-за того, что ты не выдала будущему мне все навыки, что я заработал при жизни?»

Мой внутренний голос прозвучал спокойно. Я уже привык к этому — к диалогам с чем-то, что жило внутри меня и одновременно вне. Раньше я бы испугался. Раньше я бы подумал, что схожу с ума. Но после того, как Звон заговорил, после того, как я услышал слова «Ещё пару... и я буду...» — после этого всё остальное казалось не таким уж страшным.

«Да». Голос Системы был ровным, безэмоциональным. Как интерфейс в игре. Как окно с текстом, которое всплывает перед глазами: «Вы получили новый квест». «И тебе сотрут об этом память сразу после твоей смерти. Обо всех странностях, что с тобой произошли. Раскрывать подробностей я не буду — не знаю, сработает ли корректно стиратель памяти».

Стиратель памяти. Звучало как научная фантастика. Но я уже читал достаточно новелл, чтобы понимать: в мире, где есть системы, боги и перерождения, стиратель памяти — это просто инструмент. Как ластик для карандаша. Просто он стирает не линии, а воспоминания.

«Мания цифр помогала мне в некоторые моменты жизни», — сказал я.

Это была не догадка. Это была констатация. Я действительно замечал, что иногда — в стрессовые моменты, на экзаменах, в критических ситуациях — мой мозг начинал работать иначе. Я видел паттерны. Просчитывал вероятности. Как будто кто-то включал мне режим «турбо». Я думал, это адреналин. Может, так и было. А может, это была Система, которая подкручивала мне характеристики.

«Это так. Из-за моего вмешательства с самого детства у тебя получалось набрать больше достижений и характеристик, чем в прошлом».

«В прошлом?» — переспросил я.

«В предыдущей итерации».

Я вздохнул. Итерации. Петли. Циклы. Я читал достаточно новелл, чтобы понимать, что это значит. Где-то там, за гранью моего восприятия, существует цикл перерождений. Или симуляций. Или временных линий. И в одной из них я уже прожил эту жизнь — и, видимо, прожил хуже. Не набрал нужных навыков. Не достиг нужного уровня. И теперь Система перезапустила всё сначала, чтобы попытаться снова.

Это объясняло многое. Ощущение дежавю, которое иногда накатывало в самых неожиданных местах. Чувство, что я уже что-то делал, хотя точно знал, что не делал. Странные сны, которые я не мог запомнить, но после которых просыпался с ощущением потери.

«Можешь хотя бы намекнуть, какая будет моя смерть?» — спросил я.

Пауза. Долгая. Я думал, Система отключилась.

«Нет».

Я усмехнулся. Даже здесь — никаких спойлеров. Никаких читов. Играй честно. Выживай как можешь.

«Ладно», — сказал я вслух. Прохожий обернулся — мужчина с зонтом, увидел, что я разговариваю сам с собой, и ускорил шаг. Я привык.

---

За таким непринуждённым диалогом — если можно назвать «непринуждённым» разговор с невидимой сущностью о собственной смерти — я дошёл до «Волмарта». Автоматические двери разъехались с тихим шипением, впуская меня в царство флуоресцентного света, кондиционированного воздуха и бесконечных полок с товарами, которые я не мог себе позволить.

Я любил «Волмарт». Не в том смысле, в каком люди любят парки или кинотеатры. Я любил его за анонимность. Здесь ты — просто покупатель. Никто не смотрит на тебя оценивающе. Никто не спрашивает, почему у тебя круги под глазами и почему ты покупаешь доширак, а не нормальную еду. Ты берёшь товар, платишь, уходишь. Ты — функция. И это успокаивает.

Я взял тележку, но потом поставил её обратно. Зачем тележка для четырёх пачек лапши?

Отдел с лапшой быстрого приготовления был моим вторым домом. Я знал здесь все бренды, все вкусы, все акции. «Доширак» куриный — 49 центов. «Роллтон» говяжий — 52 цента. Есть ещё корейские аналоги, но они дороже. Я брал самые дешёвые — четыре пачки. Две на сегодня, две на завтра. Потом — снова в магазин.

Я взял пачки и пошёл в отдел с напитками. И тут я увидел ценники.

Вода — два доллара за бутылку. Пиво — полтора за банку.

Я остановился. Посмотрел на ценник воды. Посмотрел на ценник пива. Снова на воду. Снова на пиво.

Вот до чего дошла инфляция. Пиво стало дешевле воды. Пиво! Алкогольный напиток, облагаемый акцизом, стал дешевле бутилированной воды, которая, по сути, бесплатна и просто разлита в пластик. Как это вообще возможно? Какие экономические механизмы приводят к такому абсурду?

Я не пил. Вообще. Никогда не понимал вкуса алкоголя — горький, обжигающий. И не понимал смысла — платить деньги, чтобы временно отключить мозг, который и так большую часть времени работает в энергосберегающем режиме. Но у меня был ритуал — я рассказывал о нём раньше. Я позволял себе одну бутылку пива, только если кто-то умер. Это был способ проводить человека. Глупый ритуал, но мой.

Сейчас никто не умирал. Но глядя на этот абсурдный ценник, я подумал: «А почему бы и нет? Если вода стоит дороже пива, может, мир сошёл с ума. Может, и мне можно».

Я взял одну банку. Самого дешёвого. Без вкуса, без запаха, без претензий.

Кассирша пробила товары, не глядя на меня. Её лицо выражало ту самую усталость, которую я видел в зеркале каждое утро. Мы были с ней одного поля ягоды — люди, которые слишком много работают и слишком мало спят. Только я стоял по эту сторону кассы, а она — по ту.

«Пакет нужен?»

«Нет».

Я расплатился, взял свой скромный улов и вышел.

---

Обратно я пошёл через переулок — короткий путь, срезающий минут десять. Я ходил здесь сотни раз. Днём это было обычное место: мусорные баки, граффити на стене, облезлая кошка, которая всегда сидела на одном и том же ящике. Вечером переулок становился другим. Темнее. Тише. Опаснее.

Я не боялся. Не потому что был храбрым — я был трусом, и я это знал. Но мой страх работал странно. В безопасной обстановке я был парализован нерешительностью и ленью. А когда появлялась реальная угроза, включался «режим выживания» — спокойный, расчётливый, холодный. Я не знал, откуда это во мне. Может, эволюция. Может, Система. Может, просто привычка к опасности, впитанная с детства, — когда ты всю жизнь ждёшь удара, ты перестаёшь его бояться.

Переулок пах мокрым асфальтом и мусором. Дождь усилился, капли барабанили по капюшону и по пластиковому пакету с дошираком. Я шёл, глядя под ноги, и думал о словах Системы.

«Предыдущая итерация». Значит, я живу не первую жизнь. Значит, всё это уже было — и будет снова. Интересно, сколько их было? Десятки? Сотни? Я каждый раз проживаю одну и ту же жизнь, пытаясь набрать характеристики, а потом умираю и начинаю заново?

От этой мысли веяло такой экзистенциальной тоской, что я чуть не рассмеялся. Всё, что я делаю, всё, что чувствую, всё, о чём пишу в дневнике, — всё это уже было. Мои страдания, мои маленькие радости, мои открытия — они не уникальны. Я как актёр, который играет один и тот же спектакль в сотый раз, и зрители — если они есть — уже знают все реплики наизусть.

Из размышлений меня выдернул голос.

«Телефончик есть?»

Я поднял голову. Впереди, перекрывая проход, стояли трое. Гопники самого бандитского наклонения. Низко надвинутые капюшоны, руки в карманах, тот самый взгляд, который говорит: «Мы здесь не просто так».

Тот, что задал вопрос, был выше меня на голову. Широкие плечи, короткая стрижка, неприятная улыбка. Двое других держались чуть позади — один щуплый и нервный, второй коренастый, с лицом человека, который привык решать проблемы кулаками.

Я смотрел на них и молчал. В голове заработал «режим выживания» — спокойно, холодно, без эмоций.

Трое. У одного может быть нож. Бежать? Куда? Позади — глухая стена. Впереди — они. Сбоку — мусорные баки, но до них метра три, не успею.

«Нет», — сказал я спокойно. Мой голос прозвучал ровно, без дрожи.

«А если найду?» — высокий ухмыльнулся и достал нож. Обычный кухонный, с потёртой рукояткой и следами ржавчины у основания лезвия. Таким ножом не убивают профессионально — таким тычут в подворотне, чтобы отобрать телефон.

Раньше — ещё полгода назад — я бы просто сжался. Отдал бы деньги, доширак, пиво. Переждал. Мой обычный метод. Я называл его «камень» — не двигаться, не реагировать, не провоцировать.

Но последние полгода я посвятил улучшению тела и обучению самообороне. Не из паранойи — хотя паранойя, конечно, была. Из расчёта. Я знал, что мир становится опаснее. Я читал новости, я видел цены, я слышал разговоры. И я понимал: если не подготовлюсь, однажды меня просто убьют в подворотне за сто долларов и пачку доширака.

Я ходил в дешёвый спортзал три раза в неделю — качалка в подвале, ржавые гантели, запах пота и хлорки. Я смотрел уроки самообороны на ютубе и отрабатывал приёмы перед зеркалом. Я не стал мастером — за полгода не становятся. Но я перестал быть беспомощным.

Высокий побежал на меня.

Нож был в правой руке, лезвие смотрело вниз — дилетант. Настоящий боец держит нож иначе, но этот явно не был бойцом. Он рассчитывал на страх, на то, что я отшатнусь, подставлю живот.

Я не отшатнулся.

Шаг влево — нож проходит в паре сантиметров от куртки, я чувствую движение воздуха. Захват его правой руки — моя левая. Рывок вниз и в сторону — он теряет равновесие, по инерции летит вперёд. И одновременно, без паузы, — удар ногой в пах. Не красиво. Не как в кино. Но эффективно.

Высокий согнулся пополам и упал на асфальт, хватая ртом воздух. Нож выпал из его руки и звякнул о бетон.

Я выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, но разум оставался холодным. Двое других — они всё ещё здесь. Не убежали. Смотрят. Щуплый достаёт телефон. Коренастый сжимает кулаки.

«Ты чё творишь, урод?» — рычит коренастый и делает шаг в мою сторону.

Я не отвечаю. Поднимаю нож с асфальта — медленно, не сводя с него глаз. Кладу в карман. Не чтобы использовать — чтобы у них не было.

«Я защищался», — говорю ровно. — «У вас есть десять секунд, чтобы уйти».

Они не уходят. Щуплый набирает номер. Коренастый смотрит на меня с ненавистью, но не нападает — без ножа и без поддержки высокого это невыгодно.

Я разворачиваюсь и ухожу. Быстрым шагом. Не бегу — бег провоцирует погоню. Просто ухожу. За спиной слышу голос щуплого: «Да, полиция? Тут нападение...»

Вот же сука.

---

Через десять минут я стоял лицом к стене, упираясь ладонями в холодный кирпич, а полицейские заламывали мне руки за спину. Холодные наручники защёлкнулись на запястьях с металлическим щелчком, который я никогда не забуду.

«Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката...»

Голос полицейского звучал механически, как заученный текст. Я молчал. Не из-за права. Просто нечего было говорить. Объяснять, что я защищался, что у них был нож, что их было трое, — бесполезно. Здесь, в переулке, на холодном асфальте под дождём, правда не имеет значения. Имеет значение только то, что они — полиция, а я — подозреваемый.

Меня обыскали. Вытащили из кармана нож — тот самый, с ржавчиной у основания. Улика. Ещё одна галочка в их пользу. Ещё один гвоздь в мой гроб.

«Поехали, герой», — сказал полицейский и толкнул меня к машине.

Участок был маленьким, старым, провинциальным. Воняло хлоркой, потом и старой бумагой. На стенах — пожелтевшие плакаты с правилами поведения при пожаре. На полу — истёртый линолеум. Лампы дневного света мерцали с частотой, от которой начинала болеть голова.

Меня провели по коридору, мимо каких-то кабинетов, мимо двух полицейских, которые пили кофе и обсуждали вчерашний бейсбол, мимо зарешечённого окна, за которым уже стемнело. Доп

росная комната оказалась именно такой, какой я её себе представлял: серые стены, стол, два стула, лампа. Всё как в дешёвом детективе. Не хватало только пепельницы, полной окурков, и детектива с помятым лицом, который орёт: «Ты у меня заговоришь, гад!»

Но детективы были другими.

Их было двое. Первый — крупный, краснолицый, с потными подмышками и манерами человека, который привык, что его боятся. Второй — поменьше, в очках, с мягким голосом и улыбкой, которая не достигала глаз.

Классика. Добрый и злой коп. Я читал об этом. Видел в фильмах. Думал, что это голливудский штамп, но нет — они реально так работают.

«Ну что, герой, рассказывай, как ты напал на мирных граждан?» — начал злой. Голос его звучал так, будто он обращался не ко мне, а к пустому месту. Я для него был не человеком — я был делом, папкой, номером.

«Я не нападал. Я защищался. У них был нож, их было трое», — сказал я спокойно.

«Ага, конечно», — злой откинулся на стуле и сложил руки на груди. — «А нож у тебя в кармане откуда?»

«Я подобрал его, чтобы у них не было оружия».

«Подобрал. Конечно. А может, это твой нож? Может, ты на них напал, а они просто защищались?»

Я замолчал. Спорить с ним было бессмысленно. У него была версия, и он подгонял факты под неё. Мои слова ничего не меняли.

Тогда в разговор вступил добрый. Он наклонился ко мне, улыбнулся, предложил кофе.

«Слушай, парень, мы не хотим тебе проблем. Мы просто хотим разобраться. Расскажи, как всё было. Может, они тебя спровоцировали? Может, ты просто защищался? Мы поймём. Мы поможем».

Я чуть не купился. Его голос был мягким, обволакивающим. Он смотрел на меня с сочувствием, как школьный психолог, который хочет помочь трудному подростку. Но что-то в его глазах — лёгкий блеск, почти незаметный — подсказывало: он не сочувствует. Он играет.

«Я хочу адвоката», — сказал я.

Улыбка доброго чуть дрогнула.

«Адвоката? Зачем тебе адвокат? Ты же ничего не сделал. Просто расскажи нам свою версию, и мы тебя отпустим».

«Я хочу адвоката».

Добрый переглянулся со злым. Тот пожал плечами: мол, как хочешь.

«Ладно, — сказал добрый. — Будет тебе адвокат. Жди».

И они вышли.

---

Ждать пришлось два часа.

Я сидел в допросной один. Лампа всё так же горела. Где-то в коридоре играло радио — кантри, кажется. Я смотрел на стену и думал о словах Системы. «Какая будет моя смерть?» — «Нет». Может быть, вот так? В этой комнате? От рук полицейских? От электрического стула? От сокамерников в тюрьме?

Нет. Система сказала, что сотрёт мне память «сразу после смерти». Значит, это ещё не смерть. Или — смерть, но не конец.

Дверь открылась. В комнату вошёл мужчина.

Он был жирным, лысеющим, с пятнами пота под мышками и пальцем, которым он только что ковырял в носу. Я заметил это сразу — на его указательном пальце ещё виднелся влажный след. Он вытер его о штанину, прежде чем сесть за стол.

Государственный адвокат.

Я не доверял государственным адвокатам. Их зарплата не зависит от исхода дела. Им плевать, сядешь ты или нет. Они здесь, чтобы соблюсти формальность.

«Ну что ж, гражданин Дмитрий Рялинский, — сказал адвокат, заглядывая в бумаги. Он произнёс моё имя с ленцой, как будто пробовал на вкус. Дмитрий Рялинский. Моё имя. Впервые за всю историю дневника я записываю его полностью. Никто не должен был его узнать. Но этот человек, с потными пятнами и грязным пальцем, произнёс его вслух, и на секунду мне показалось, что оно мне не принадлежит. Как будто назвали кого-то другого. Как будто «Дмитрий Рялинский» — это персонаж, роль, маска, которую я носил, не осознавая. — Расскажите свою версию происходящего».

Я рассказал всё как было. Нож. Нападение. Самооборона. То, что их было трое. То, что я защищал свою жизнь.

Адвокат слушал, делал пометки, кивал. Но я видел — ему плевать. Его глаза скользили по мне, как по стене. Он думал о чём-то своём. Может, о пиве, которое купит после работы. Может, о женщине, которая ждёт его дома. Может, просто о том, как быстрее закончить эту смену.

«Понятно, — сказал он, когда я закончил. — Хорошо. Будем разбираться».

Никакого «хорошо» не было. Я это чувствовал.

---

Через полчаса в допросную ввели свидетеля.

Того самого гопника. Высокого. Он уже пришёл в себя после моего удара. Шёл, чуть прихрамывая, — видимо, пах всё ещё болел. Я бы на его месте тоже хромал. Но на его лице играла улыбка — не добрая, не злая, а та, что бывает у человека, который знает: он в выигрыше.

Его посадили на стул напротив. Он посмотрел на меня — и ухмыльнулся так, чтобы только я мог видеть. Уголок рта дёрнулся вверх, обнажая жёлтый зуб. В его глазах читалось: «Ну что, попался?»

«Это он напал на моего друга с ножом!» — сказал гопник, глядя прямо на меня.

Я знал, что он это скажет. Знал с того момента, как увидел его ухмылку. Но всё равно — внутри что-то оборвалось. Не надежда — я давно не надеялся на справедливость. Что-то другое. Как будто последний кирпичик в стене, которую я строил всю жизнь, вынули, и стена начала рушиться.

Один из копов — тот, что был добрым, — улыбнулся. Быстро, едва заметно, попытался скрыть, опустив голову. Но я заметил. Я всегда замечал такие вещи. Годы наблюдения за людьми научили меня считывать микро-эмоции, скрытые жесты, взгляды, брошенные украдкой.

Всё было решено заранее. Может, у этого гопника был знакомый в участке. Может, его отец работал в мэрии. Может, полицейским было просто плевать, и они выбрали самую простую версию — ту, которую легче всего записать в отчёт. Неважно.

«Хорошо, тогда вы, гражданин Дмитрий, отправляетесь в СИЗО — или как это у вас называется — до выяснения обстоятельств», — сказал коп.

СИЗО. Следственный изолятор. Я знал, что это такое. Камера, решётка, баланда, сокамерники. Место, где такие, как я — странные, тихие, не умеющие за себя постоять в юридическом смысле — исчезают на месяцы. А потом получают срок. Или не получают, но уже никому не нужны.

Я посмотрел на копа. На адвоката, который всё так же ковырял в носу и смотрел в бумаги. На гопника, который ухмылялся. На лампу. На серые стены.

«ЭТО ВСЁ ПОТОМУ, ЧТО Я РУССКИЙ?!» — крикнул я.

Я не планировал этого говорить. Слова вырвались сами — откуда-то из глубины, из того места, где копились все обиды, все несправедливости, все унижения. Я не был патриотом. Я не носил флаг на футболке и не кричал «Россия вперёд». Но я был русским — с акцентом, с паспортом, с фамилией Рялинский. И в этой стране, в этом участке, в этой допросной — это было клеймо.

Полицейский кивнул.

Не стал отрицать. Не стал спорить. Не сказал: «Нет, что вы, у нас равноправие». Просто кивнул. Как будто я сказал что-то очевидное. Как будто «русский» и «виновный» были синонимами.

И сел читать газету.

---

Газета была на английском. Я успел прочитать заголовок, пока меня выводили из допросной. Крупный шрифт, чёрные буквы на серой бумаге:

«Biden could not stand the mockery #### and sent several missiles into Russia»

Имя в заголовке я не разглядел — какой-то #####, слишком мелкий шрифт, слишком быстро меня тащили к выходу. Но смысл был ясен. Америка отправила ракеты в Россию. Конфликт, который тлел годами, разгорелся в полную силу. И одна из этих ракет — или несколько — летят сюда. В этот город. В этот район. В этот участок.

Я вспомнил разговор с Системой. «Можешь хотя бы намекнуть, какая будет моя смерть?» — «Нет».

Теперь я знал. Точнее, начинал догадываться.

Участок находится рядом с важным военным объектом. Я слышал об этом — наша контора по наладке ЧПУ однажды получила заказ оттуда, но его передали другому специалисту. Военная часть. Склад боеприпасов. Идеальная цель.

Ракеты, о которых писали в газете, уже летят. Или полетят скоро. Или уже...

---

Меня отвели в камеру.

Решётка. Бетонные стены. Запах мочи, пота и хлорки — вечный коктейль казённых учреждений. Где-то капала вода — мерно, ритмично, раз в три секунды, как метроном. На потолке — лампочка за решёткой, тусклая, жужжащая. Нары — жёсткие, с тонким матрасом. В углу — унитаз без сиденья. В другом углу — тёмное пятно, происхождение которого я предпочёл не выяснять.

Я был здесь один. Хотя нет — в соседней камере кто-то храпел.

Я сел на нары и закрыл глаза. Не спал — просто закрыл глаза.

В голове крутились обрывки воспоминаний. Почему-то — не самые важные. Не первая любовь (её не было). Не великие достижения (их тоже не было). Какая-то ерунда. Как я в детстве нашёл мёртвого голубя во дворе и час сидел над ним, не в силах уйти. Как мама первый раз дала мне попробовать мандарин — и он оказался кислым, и я скривился, а она засмеялась. Как я написал первую строчку кода — «Hello, world!» — и почувствовал себя богом.

Вся моя жизнь была подготовкой. Я знал это теперь. Все эти годы — детство, школа, колледж, работа, чтение, программирование, самооборона. Я думал, что живу, а на самом деле — тренировался. Набирал уровни. Копил навыки. Как персонаж в игре, который ещё не знает, что он в игре.

«Значит, вот от чего я умру...» — мысленно произнёс я.

Система не откликнулась. И я принял свою смерть.

Не было экзистенциального ужаса. Не было слёз, проклятий, молений. Я не кричал и не бился в решётку. Я просто сидел на нарах, слушал, как капает вода, и ждал. То самое спокойствие — холодное, расчётливое, стратегическое, — которое приходило в моменты угрозы. Странно. Всю мою жизнь я боялся. Всю жизнь переживал из-за мелочей. А перед лицом настоящей смерти страх исчез.

Почему? Может, потому что я всегда знал, что это случится. Может, потому что часть меня — та, что говорила с Системой, — понимала: это не конец. Это переход.

Я открыл глаза. Посмотрел на лампочку за решёткой. Она всё ещё жужжала. Вода всё ещё капала.

«Система», — позвал я мысленно.

Тишина.

«Ладно. Как хочешь».

Я лёг на нары и закинул руки за голову. Жёстко. Очень жёстко. Но не хуже, чем в моей кровати в детстве, когда у нас ещё не было нормального матраса. Или в общаге колледжа, где сосед храпел, а я всю ночь читал новеллы на телефоне.

Я вспомнил маму. Она сейчас, наверное, спит. Или смотрит телевизор. Или ждёт меня домой, не зная, что я в камере. Прости, мам. Я не хотел так. Я вообще много чего не хотел — но как-то так вышло.

Я вспомнил Гришу. Саву. Городецкого. Алекса из дискорда. Всех, кто был рядом — недолго, неуклюже, — но был. Всех, кто не засовывал карандаши. Всех, кто хоть раз посмотрел на меня как на человека.

Я вспомнил свой дневник. Он лежит в нижнем ящике стола, под стопкой старых тетрадей. Я закрыл его и сказал: «Прощай». Теперь, кажется, прощание будет окончательным. Никто не прочитает его — и это к лучшему. Пусть мои странности останутся со мной. Пусть моя история умрёт вместе со мной.

Свист нарастал.

---

Сначала был звук. Высокий, нарастающий, пронзительный. Я слышал такой только в фильмах-катастрофах — но там он был спецэффектом, а здесь был реальностью.

Потом — вспышка. Яркая, белая, всепоглощающая. Она пришла раньше, чем грохот. Свет заполнил камеру, пробился сквозь закрытые веки, проник в мозг. На секунду — на долю секунды — мне показалось, что я вижу всё: каждую трещину на потолке, каждое пятно на стене, каждую нитку в матрасе. А потом — ничего.

Ударная волна дошла следом.

Меня убило мгновенно. Без боли. Без мук. Без времени на страх. Просто — вспышка, грохот, и ничего.

Я не успел почувствовать, как тело разрывается на части. Не успел осознать, что сердце остановилось. Не успел попрощаться с самим собой.

Смерть оказалась быстрой. Быстрее, чем я думал. Быстрее, чем загрузка Windows. Быстрее, чем страница открывается в браузере. Быстрее, чем Звон — тот самый, который преследовал меня всю жизнь. Может быть, Звон тоже умер вместе со мной.

Может быть.

---

Мир, который я оставил, продолжал жить.

Россия и Америка после долгих переговоров — примерно пять лет — договорились о мире. Дипломаты встречались в Женеве, в Хельсинки, где-то ещё. Пили кофе, жали руки, фотографировались для прессы. Ракеты перестали летать. Война, которая едва не уничтожила полмира, закончилась так же быстро, как началась.

Снова наступил мир, дружба, жвачка. Как будто ничего не было. Как будто сотни тысяч погибших были просто статистикой, которую можно задвинуть в сноску.

Моё имя — Дмитрий Рялинский — не появилось в списках жертв. Мой дневник — в нижнем ящике стола — никто не нашёл. Мои вещи — куртка, компьютер, кружка с засохшим чаем — выбросили при уборке. Я исчез без следа, как будто и не было.

Но это не конец.