Глава 3 — Год 8-12 (младшие классы)

Запись третья: Младшие классы

Дорогой дневник.

Прошло две недели с прошлой записи. Я заметил закономерность: я открываю тебя примерно раз в две недели, хотя обещал себе раз в месяц. Видимо, когда начинаешь вытаскивать из себя прошлое, оно лезет наружу быстрее, чем ожидаешь. Как будто открыл кран, а он не закручивается обратно. И ладно. Пусть льётся.

Сегодня я расскажу про младшие классы. С восьми до двенадцати лет. Это было время, когда моя жизнь переломилась в нескольких местах сразу — как сухая ветка, которую сначала гнут, гнут, а потом она ломается с хрустом, и ты понимаешь, что прежним уже не будешь. Трещины пошли раньше, но именно в младших классах они стали видны. Даже мне самому.

Я помню это время лучше, чем подготовительную группу. Восемь, девять, десять лет — память уже не такая дырявая, как в шесть. Какие-то дни, конечно, выпали, но основные события сидят во мне до сих пор. И я вытаскиваю их по одному, как старые фотографии из коробки.

---

Школа начинается

Первый класс.

Ты, наверное, ожидаешь драматической истории? Как я пришёл в школу, и всё повторилось? Как меня снова травили, а я снова сидел в углу и читал?

Нет. В первом классе всё было иначе. Сначала.

Первое сентября. Я стою в линейке с букетом гладиолусов — помню, они были тяжёлые и колючие, и я не знал, куда их девать — то ли вверх поднять, то ли вниз опустить. Вокруг другие дети, такие же растерянные, с такими же букетами. Их родители фотографирую

т, машут руками, подбадривают. Моя мама тоже фотографирует. Одной рукой держит камеру, другой вытирает глаза. Она плачет? Да, кажется, плачет. От гордости? От страха? Не знаю. Я никогда не спрашивал.

Звенит первый звонок. Нас ведут в класс. Парты, доска, запах краски. Всё новое, блестящее, непривычное. Дети знакомятся, перешёптываются, рассматривают друг друга. Я сижу за второй партой у окна и смотрю на школьный двор. Тополя, серое небо, флаг на ветру. Никакого Звона. Никакого взгляда. Просто нормальное утро. Просто нормальная школа.

Может быть, всё будет хорошо?

Проблема: я всё уже знаю

Хорошо не стало. Не потому что меня травили — пока не травили. А потому что мне было скучно.

Первый класс — это когда учат выводить буквы. «А», «Б», «В». По строчке. По две строчки. По три. Я выводил буквы три года назад. Я читал книжки, где на каждой странице двести слов, — а тут по слогам: «Ма-ма мы-ла ра-му». Серьёзно? «Мама мыла раму»? Вы серьёзно?

Я сидел на уроке и смотрел в окно. Учительница что-то объясняла, но я не слушал. Я уже знал то, что она говорила. Я знал алфавит, знал, как складывать и вычитать в пределах десяти, знал, что Земля круглая, а Солнце — звезда. Всё это я прочитал в книжках ещё до школы. Мне было скучно. Физически скучно. Та скука, от которой чешется в голове и хочется лезть на стену.

Другие дети старались. Они выводили кривые палочки, путали «лево» и «право», забывали, как пишется буква «Я». Для них это было трудно. Для меня — пытка.

Я попросил маму перевести меня в класс повыше.

Это был, наверное, первый раз в жизни, когда я проявил инициативу. Не «плыл по течению», не «сидел и ждал», а реально попросил. Подошёл и сказал: «Мам, мне скучно в первом классе. Можно я пойду во второй?»

Мама посмотрела на меня странно. Не как на сумасшедшего, но и не как на гения. Скорее — как на проблему, которую нужно решить.

«А как же друзья?» — спросила она. «А как же классный руководитель? Ты же только привык».

Она не понимала. Друзей у меня не было. С классным руководителем я не общался. Привыкать было не к чему. Но ей я этого не сказал. Просто промолчал, пожал плечами и ушёл к себе.

Папа ушёл

Примерно в это же время папа ушёл из семьи.

Я не помню точного момента. Не помню, как он собирал вещи, как мама плакала, как хлопнула дверь. Может быть, это случилось раньше — ещё до школы. Может быть, чуть позже. Память смазала этот эпизод, как ластик смазывает карандашный рисунок. Осталось только ощущение: папы больше нет.

Почему он ушёл? Не знаю. Мама не говорила. Я не спрашивал. В нашей семье — вернее, в том, что от семьи осталось, — не принято было обсуждать чувства. Мама работала, я учился. Мы жили вместе, но как будто в параллельных мирах. Утром — завтрак, вечером — ужин. Между этим — работа и школа. Пауза на выходные. Снова понедельник.

Я не злился на отца. И не скучал по нему — не так, как скучают по умершим. Он просто исчез из моей жизни, как исчезает второстепенный персонаж из сериала. Был — и нет. Сюжет продолжается без него.

Только гораздо позже я понял, что это исчезновение на меня повлияло. Не само по себе, а в сочетании со всем остальным. Отсутствие отца, одиночество в школе, Звон в голове — всё это складывалось в одну картину. Картина называлась: «Ты сам по себе. Никто тебе не поможет. Рассчитывай только на себя».

Это могло бы звучать пафосно, если бы не было правдой.

Тесты

Мама всё-таки решила проверить.

Наверное, она думала: «Может, он просто хвастается? Может, ему кажется, что он умный?» Не из вредности — из заботы. Она не хотела, чтобы я прыгнул выше головы и ударился. Поэтому она решила устроить мне экзамен.

Дала задачки второго класса по математике. Я решил. Быстро. Пока она мыла посуду, я уже сидел и ждал следующего задания. Она проверила — все правильно.

Дала упражнение по русскому. Вставить пропущенные буквы. Я вставил. Она проверила — ни одной ошибки.

Дала тест по окружающему миру. Назвать столицу России, перечислить времена года, сказать, чем отличается живая природа от неживой. Я ответил. Даже добавил что-то про фотосинтез, что прочитал в энциклопедии. Мама подняла бровь.

Потом она дала тест по английскому. Вот тут случилась странность.

Английский я к тому времени уже немного знал. Не из школы. Из комиксов. Ты, дневник, помнишь — я рассказывал про книжки с картинками в подготовительной группе. Так вот — к восьми годам я уже знал, что это называется «комиксы», и добрался до Marvel и DC. Настоящие американские комиксы, не советские журналы. Часть из них была переведена на русский, но не все. Самое интересное — новинки, спойлеры, обсуждения — было на английском. На английских сайтах, в английских форумах, на английских вики.

И мне пришлось учить язык.

Не потому что я такой дисциплинированный. А потому что иначе ты не поймёшь, почему Человек-паук дерётся с Зелёным Гоблином именно так, а не иначе. Ты не узнаешь, что случилось в последнем выпуске. Ты останешься за бортом. А я не хотел оставаться за бортом.

Я сидел со словарём и переводил. Сначала по слову. Потом по предложению. Потом по абзацу. За год я выучил примерно четверть слов, которые встречались в комиксах. Этого хватало, чтобы понимать общий смысл, даже если детали ускользали. Письменный английский у меня был на удивление неплохой.

Поэтому, когда мама дала мне письменный тест, я написал его с небывалой лёгкостью. Быстро, чисто, почти без ошибок. Мама посмотрела на листок, потом на меня.

«А теперь скажи что-нибудь по-английски», — попросила она.

Я открыл рот. И не смог выдавить ни слова.

Язык прилип к нёбу. Горло сжалось. В голове — пустота. Все слова, которые я знал на бумаге, исчезли, как будто их стёрли ластиком. Я стоял и молчал, как дурак. До сих пор помню это ощущение: ты знаешь, ты точно знаешь, но сказать не можешь. Как будто между мозгом и ртом поставили блокировку.

Это, кстати, до сих пор так. Я читаю техническую документацию на английском свободно. Смотрю фильмы без субтитров. Но если нужно говорить — начинаю запинаться через слово. Мой английский живёт на кончиках пальцев, а не на языке. Это называют «языковой барьер», но для меня это больше похоже на проклятие. Или — на особенность. Смотря как посмотреть.

Чтение и другие тесты

Дальше мама дала мне главу из книги. Кажется, это был «Робинзон Крузо». Я не уверен — может, что-то другое. Но помню, что текст был взрослый, не детский. Она попросила прочитать за минуту столько слов, сколько смогу.

Я читал быстро. Привычка, выработанная комиксами, где нужно успевать и текст прочесть, и картинку рассмотреть. Плюс — я читал вслух, а вслух я всегда читал быстрее, чем про себя. Почему? Не знаю. Может, потому что слышишь свой голос и не отвлекаешься.

Результат был на уровне третьего класса. Мама удивилась. Я — нет. Я знал, что быстро читаю. Я просто не думал, что это кого-то удивляет.

Потом было ИЗО. Я его благополучно провалил. Никогда не умел рисовать — и до сих пор не умею. Мои человечки выглядели как палки с кружками, дома — как кривые коробки, а перспектива... Что такое перспектива? Я и сейчас, когда пытаюсь набросать схему базы данных на бумаге, получаю кривые квадраты и косые стрелки. Художник из меня никакой.

Музыка — середнячок. Я мог повторить мелодию, но не мог спеть чисто. Ритм чувствовал, ноты — не очень.

Труды — у нас не было оборудования. Просто не на чем было оценивать. В классе стояли старые верстаки, но инструментов не хватало.

Физкультура — о, вот тут я был хорош. Тогда я ещё был полон сил. Пять кругов по стадиону без одышки. Подтягивался, отжимался, бегал быстрее половины класса. Сейчас я вспоминаю это и смеюсь. Сейчас я запыхался бы на втором круге. Но тогда — да, тогда я был в форме. Детская энергия, эндорфины, ещё не убитые взрослой жизнью.

Матери ничего не оставалось, как пойти к директору, показать мои тесты и ждать ответа.

Разговор с директором

На следующий день меня вызвали к директору.

Директор — это в восемь лет звучит как «к президенту». Серьёзно. Ты идёшь по коридору, и ноги дрожат, и в голове одна мысль: «Что я натворил?» Хотя ты ничего не натворил. Просто слово «директор» в детстве означает «высшая инстанция». Туда не вызывают просто так.

Кабинет был большой, с дубовым столом, кожаным креслом и книжным шкафом до потолка. Пахло старыми книгами и чем-то цветочным — освежитель воздуха. Директор сидела за столом, смотрела на меня поверх очков и улыбалась.

Я не доверял этой улыбке. Я вообще мало кому доверял — и улыбки в этом списке были на первом месте. Слишком часто мне улыбались перед тем, как сделать что-то неприятное.

«Ты же умный мальчик, — сказала она. — Зачем тебе прощаться с друзьями?»

Это был странный вопрос. Он предполагал, что у меня есть друзья, с которыми нужно прощаться. А у меня их не было. Совсем. Я проучился в первом классе уже месяц и за это время не завёл ни одного человека, которого мог бы назвать другом. Я сидел за партой, отвечал на вопросы, ходил на физкультуру, ел в столовой — и всё это в полном одиночестве. Не потому что меня изгоняли, а потому что я сам не вступал в контакт.

Я не помню, что я ответил директору. Может, что-то вежливое: «Я справлюсь». Может, просто промолчал. Но тесты говорили сами за себя, и через пару дней меня перевели во 2В класс.

Друзей, с которыми нужно было прощаться, у меня не было. Но этого директор, кажется, не понимала. Или не хотела понимать.

Первый урок взросления

Переход во 2В класс был моим первым настоящим взрослым решением. Ну, насколько решение восьмилетнего ребёнка может быть взрослым.

Я сам попросил. Сам прошёл тесты. Сам пошёл к директору и выдержал её взгляд. Это была маленькая победа — первая за долгое время. Я доказал, что могу что-то изменить в своей жизни, если захочу.

Но была и обратная сторона. Я пропустил целый год социализации. В первом классе дети учатся не только буквам — они учатся быть вместе. Выстраивают иерархию, находят друзей, определяют врагов. Я всё это пропустил. И когда я пришёл во 2В, все эти связи уже были сформированы. Я был новеньким — не в начале года, а через месяц после старта. Хуже момента для перевода не придумаешь.

Впрочем, я бы всё равно не вписался. Так что потеря была невелика.

---

Новый класс, старые проблемы

2В класс встретил меня настороженно.

Представь: ты сидишь в классе, где все друг друга знают год. У них есть свои шутки, свои компании, свои лидеры и аутсайдеры. И тут захожу я — невысокий, молчаливый, с книжкой под мышкой. Сажусь на свободное место и молчу. Ни с кем не знакомлюсь, никому не улыбаюсь, не пытаюсь вписаться.

Через неделю все поняли: я странный. Ещё через неделю — что со мной неинтересно. Ещё через месяц начались первые попытки меня задеть.

Не такие, как в подготовительной группе. Никаких карандашей в штаны — всё-таки школа, а не детский сад, здесь за такое могут наказать. Но насмешки, подколы, игнорирование — это было. Я шёл по коридору и слышал шёпот за спиной. Я садился в столовой, и место рядом со мной оставалось пустым, даже если других мест не было. Я поднимал руку на уроке, и кто-то обязательно фыркал: «Опять этот выскочка».

Я не был выскочкой. Я просто знал ответ.

Но объяснять это — значило оправдываться. А оправдываться я не умел и не хотел. Так что я просто замолкал и не поднимал руку.

Городецкий

И всё-таки один человек стал мне кем-то вроде друга. Городецкий. Я называл его Город.

Фамилия у него была длинная, польская — Городецкий или что-то похожее. Полное имя я уже не помню. Но Город — это было удобно: коротко, звонко, по-свойски. Он не возражал. Он вообще мало чему возражал — спокойный, улыбчивый парень. Не лидер, не аутсайдер, где-то посередине общественной лестницы. У него были другие друзья, более близкие, но он не чурался меня.

Мы сидели за соседними партами. На переменах иногда болтали — о ерунде: о мультиках, о комиксах, о том, какая училка злая, а какая ничего. Он тоже читал комиксы — или делал вид, что читает, чтобы поддержать разговор. Мне было всё равно. Главное — он говорил со мной нормально. Не как с прокажённым. Не как с объектом для шуток. Как с человеком.

Знаешь, что я запомнил больше всего? Он никогда не засовывал мне карандаши. Ни разу. Даже в шутку. Даже когда его друзья надо мной смеялись, он не смеялся. Он просто отходил в сторону и ждал, когда это закончится, а потом подходил и говорил что-то нейтральное — про домашку, про погоду, про новую серию «Человека-паука». Как будто ничего не было. И это «как будто» было его способом поддержки. Он не защищал меня вслух — на это у него не хватало смелости. Но он не присоединялся к травле. А это уже много.

Позже, оглядываясь назад, я понял: Город был неплохим человеком. Не героем. Не лучшим другом. Просто неплохим. И в той среде неплохость уже была подвигом.

Мы потеряли связь, когда я переехал. Я не знаю, что с ним сейчас. Если он когда-нибудь прочитает это — пусть знает: спасибо. Ты был единственным, кто не делал мне больно. Для восьмилетнего пацана, у которого ничего нет, это было важно.

Остальные

Остальные относились ко мне по-разному. Кто-то игнорировал. Кто-то подкалывал. Кто-то посылал куда подальше в ответ на любое моё слово. Я привык.

Самое болезненное — это не прямая агрессия. К прямой агрессии привыкаешь, как привыкают к плохой погоде: ну, дождь, ну, пройдёт. Самое болезненное — это когда ты думаешь, что нашёл друга, а на следующий день он ведёт себя как все остальные. Смотрит сквозь тебя. Или смеётся вместе с теми, кто над тобой смеётся. Или говорит: «Я с тобой не сижу, ты странный».

Это случалось несколько раз. Я знакомился с кем-то, мы пару дней общались, я думал: «Вот, наконец-то». А потом приходил понедельник, и мой «друг» отворачивался. Может быть, за выходные ему объяснили, с кем можно дружить, а с кем — нет. Может быть, он сам понял, что общение со мной понижает его социальный рейтинг. Не знаю. Но каждый такой случай оставлял трещину.

Я чувствовал себя брошенным. Ненужным.

Когда родителей не было дома, я бил подушку. Не стену — слишком больно. Не мебель — слишком дорого. Просто подушку. Колотил кулаками, пока руки не уставали. Иногда — кричал в неё же, чтобы соседи не слышали. Это был единственный способ выпустить гнев и горе, которые копились внутри.

Помогало? Временно. На час, на два. Потом всё возвращалось.

---

Свадьба

Как только я закончил третий класс, мама вышла замуж.

Я не знал, что она встречается с кем-то. Она не говорила. Может быть, скрывала, чтобы не травмировать меня. Может быть, всё случилось быстро. Мне было десять, и я мало что понимал в отношениях взрослых. Просто однажды мама сказала: «Это дядя Игорь. Он будет жить с нами». И дядя Игорь переехал.

Отчим. Я не буду много о нём писать — не потому что он был плохим, а потому что я его почти не знал. Он был... нормальным. Не злым, не добрым, просто присутствующим. Работал на каком-то заводе, приходил домой, ужинал, смотрел телевизор. Мы с ним редко разговаривали. Не из-за неприязни — просто не было тем. Он не пытался заменить мне отца, и я не пытался найти в нём отца. Мы сосуществовали — два человека на одной жилплощади, объединённые общей женщиной.

Мама, кажется, была счастлива. Или хотя бы менее грустной. Это уже что-то.

Переезд

После свадьбы мы переехали. Отчим жил в другом районе, и мама решила, что мы будем жить у него. Логично: у него квартира, у нас — съёмная, так проще.

Новое место. Новый район. Много деревьев.

Берёзы. Целые аллеи берёз. Они росли везде — под окном, возле школы, вдоль дороги, во дворе. Красиво, если честно. Белые стволы, зелёные кроны, листья шелестят на ветру. Русская классическая красота.

И вот тут — шутка. Готова?

У меня была и есть аллергия на берёзу.

Ахахах.

Нет, правда. Когда мы переехали, и я впервые вышел во двор, и вдохнул полной грудью, и... начал чихать. Чихать, кашлять, тереть глаза. Аллергия на берёзовую пыльцу — это такая штука, которая превращает весну и начало лета в филиал ада. Глаза красные, нос течёт, горло чешется, хочется выцарапать себе лицо.

Мама купила таблетки. Они помогали, но слабо. Я ходил с красными глазами и распухшим носом, и новые одноклассники, конечно, это заметили. «Смотрите, он плакал!» — «Нет, у меня аллергия». — «Ага, конечно».

Я привык. В конце концов, ко всему привыкаешь. Даже к тому, что ты живёшь в месте, которое биологически тебя ненавидит.

Прощание со старым

Переезд означал прощание со старой школой, старым классом, старым Городом.

Я не прощался ни с кем. Просто в один день перестал приходить. Никто не написал, не позвонил, не спросил: «Ты где?» Даже Город. Может быть, у него не было моего номера. Может быть, он был занят. А может быть, я был не настолько важной частью его жизни, чтобы он заметил моё исчезновение.

Я не обижаюсь. Правда. Просто констатирую факт: когда я исчез, мой след в той школе закрылся, как вода над утонувшим. Круги разошлись, поверхность стала гладкой. Как будто меня и не было.

---

Новая среда

Четвёртый класс. Новая школа. Новые лица. Старые проблемы.

Я вошёл в класс и сразу понял: всё повторяется. Те же группы, те же перешёптывания, те же оценивающие взгляды. Ты новенький, а значит — чужой. Тебя проверяют: можно ли над тобой смеяться? Можно ли тебя бить? Можно ли тебя игнорировать? Дети — прирождённые социологи, они проводят эти тесты неосознанно, но с поразительной точностью.

Первые пару недель меня не трогали. Присматривались. Я тоже присматривался.

А потом я нашёл Гришу и Саву.

Гриша

Гриша был очень умным в плане компьютеров. Вот прямо очень. Не «поиграть в Майнкрафт» умный, а «разобрать ноутбук до винтика и собрать обратно» умный.

Однажды он принёс в класс старый ноутбук — тяжёлый, с потёртой крышкой, с дисководом, который заедал. И на перемене, собрав вокруг себя небольшую толпу, начал рассказывать о его составляющих.

«Вот это — процессор. Мозг компьютера. Он выполняет команды. Вот это — оперативная память. В ней хранятся данные, с которыми компьютер работает прямо сейчас. Если памяти мало, комп тупит. Вот это — жёсткий диск. На нём лежат файлы».

Я слушал, открыв рот.

Это было похоже на магию. Но не на ту магию, которую нельзя понять, — а на ту, которую можно. Магию, состоящую из физических деталей, которые можно потрогать, разобрать и собрать обратно. Не то что Звон в голове, который невозможно измерить. Не то что взгляд, который невозможно поймать. Это было реальное, твёрдое, логичное. Вот процессор — он греется. Вот плата — по ней бегут сигналы. Вот вентилятор — он охлаждает.

Я влюбился в компьютерное железо с первого взгляда.

После урока я подошёл к Грише и спросил: «А как работает оперативная память? Почему она быстрее жёсткого диска?»

Гриша посмотрел на меня с удивлением — обычно его лекции никто не слушал дальше первых двух минут. Он начал объяснять. Я слушал и задавал новые вопросы. Так мы проговорили всю перемену, а потом и следующую. Через неделю мы уже сидели вместе за партой и обсуждали, чем отличается Intel от AMD.

Гриша стал моим другом. Первым настоящим другом, с которым у меня был общий интерес.

Сава

Сава был другим.

Он не разбирался в компьютерах. Вообще. Он не мог отличить системный блок от монитора. Но он был просто хорошим парнем.

Не умнее всех, не спортивнее всех, не красивее всех. Просто хорошим. С ним было легко. Он не пытался казаться кем-то, кем не был. Он не смеялся надо мной за спиной. Он не оценивал мой социальный рейтинг. Он просто... был.

Сава мог подойти на перемене и сказать: «Пошли в столовку, пирожки дают». И мы шли. И ели пирожки. И разговаривали о ерунде — о мультиках, о футболе (я не любил футбол, но слушал), о том, какая завтра контрольная и как её списать.

Это была нормальная дружба. Без условий, без проверок, без «ты странный». Я не сразу в это поверил. Долго ждал подвоха — того самого момента, когда Сава отвернётся, как отворачивались предыдущие «друзья». Но момент не наступал. Сава не отворачивался.

Гриша и Сава. Два человека, которые приняли меня таким, какой я был. Со странностями, с молчаливостью, с красными глазами от аллергии и книжкой под мышкой. Я до сих пор не знаю, почему они это делали. Может быть, им тоже было одиноко. Может быть, они видели во мне кого-то, кого я сам в себе не видел.

Но им я обязан тем, что не сломался окончательно в младших классах.

Динамика троих: второй план

И всё же. Даже в этой компании я был на втором плане.

Не сразу это понял. Сначала всё было хорошо — мы общались на равных, смеялись, делились книжками и играми. Но постепенно я начал замечать: Гриша и Сава ближе друг к другу, чем ко мне. У них есть свои шутки, свои истории, свои ритуалы, в которые я не включён. Когда мы идём по коридору, я всегда иду чуть позади. Когда сидим в столовой, они садятся рядом, а я — напротив. Когда они шутят, они шутят друг над другом, а надо мной — никогда. Боятся обидеть.

Со мной обращались аккуратно. Слишком аккуратно. Как с вещью, которую жалко разбить, но и пользоваться ей не очень хочется.

Я не обижался. Правда. Я понимал: я не умею шутить как они. Не умею говорить на их языке. Я слишком тихий, слишком странный, слишком... никакой. Они приняли меня, но не как равного — скорее, как питомца. Симпатичного, но не часть стаи.

Надо мной даже не шутили по-дружески. Знаешь, как друзья подкалывают друг друга: «Эй, ты чего такой тупой?» — «Сам тупой!» — и оба ржут. Вот этого у нас не было. Гриша и Сава иногда подкалывали друг друга, но когда я пытался включиться, повисала неловкая пауза. Как будто я сказал что-то не то. Или как будто они боялись, что я обижусь.

Я не обиделся бы. Наверное.

Но они не спрашивали.

Это не было проблемой в четвёртом классе. Проблемой это стало позже, в старшей школе, когда я полностью исчез из их круга. Но об этом — в другой главе.

---

Первое аниме

Примерно в это же время я открыл для себя аниме.

Первым был, кажется, «Покемон». Его показывали по телевизору утром, до школы. Я вставал в шесть (моя привычка — помнишь?), умывался, завтракал и садился перед телевизором. Пикачу, Эш, Мисти, Брок, Команда Р — всё это было ярко, громко и совершенно не похоже на то, что я видел раньше.

Меня зацепило. Не просто сюжетом — сюжеты в «Покемоне» были примитивными, серия за серией одно и то же. Меня зацепило ощущением другого мира. Там, на экране, существовала вселенная, где дети путешествовали, ловили карманных монстров, сражались и становились сильнее. Где не было школы, оценок, насмешек. Где ты мог быть странным — и это было нормой.

После «Покемона» понеслось. «Аватар: Легенда об Аанге» — да, я знаю, что это не аниме в строгом смысле, но тогда я не разбирался. «Ниндзяго» — LEGO-человечки, которые крутили джитсу и сражались со змеями. «Дикие Скритчеры» — юла, которая превращается в монстра? Гениально.

А потом — более серьёзные тайтлы. «Ван Пис». «Наруто». «Блич». Японские, с субтитрами, с сотнями серий. Я глотал их одну за другой, как когда-то глотал комиксы. Приходил из школы, делал уроки за час (благо, я всё ещё был на голову выше программы) и садился смотреть. Две серии, три, четыре — пока не начинали слипаться глаза.

Я стал настоящим гиком. Комиксы Marvel и DC, аниме, мультсериалы, позже — манхвы и новеллы. Я впитывал всё это, как губка. Это был мой мир — более настоящий, чем школа, более живой, чем двор с берёзами, более тёплый, чем пустая квартира, куда я возвращался каждый вечер.

Манхвы и новеллы

К двенадцати годам я пересмотрел почти всё аниме, которое мог найти. Адекватное аниме, во всяком случае. То, которое не стыдно смотреть.

И тогда я открыл для себя манхвы.

Манхва — это корейские комиксы. От манги отличаются тем, что они обычно цветные и читаются сверху вниз, прокруткой. Я нашёл их случайно — кажется, на каком-то форуме, где обсуждали аниме. Кто-то скинул ссылку, я перешёл, начал читать — и пропал.

«Башня Бога». «Всемогущий ученик». «Поднятие уровня в одиночку». Это были истории про героев, которые начинали с нуля и поднимались на вершину. Про слабых, которые становились сильными. Про изгоев, которые находили свою башню и забирались на самый верх. Я читал их и чувствовал себя... понятым? Нет, не так. Я чувствовал себя менее одиноким. Как будто где-то там, в Корее, кто-то понимал, что я чувствую, и рисовал про это комиксы.

Потом я открыл для себя новеллы.

Новелла — это книга, по сути. Текст, разбитый на главы. Никаких картинок, только слова. Но в этих словах было столько деталей, столько внутренних монологов и описаний, что я переставал замечать отсутствие иллюстраций. Я читал запоем — в транспорте, на переменах, дома перед сном. Читал всё подряд: «воинственные», «романтические» (хотя их быстро бросал), «системные», «попаданческие».

Особенно меня зацепил жанр «попаданчества». Герой умирает и попадает в другой мир — в игру, в книгу, в прошлое. Там он получает способности, систему, уровни и начинает новую жизнь. Я читал это и думал: «Вот если бы я попал в другой мир, я бы не облажался. Я бы использовал свои знания. Я бы стал сильным».

Ирония в том, что через много лет я действительно попал в другой мир. Но это уже совсем другая история.

Польза или вред?

Сейчас, оглядываясь назад, я иногда думаю: может, если бы я тратил меньше времени на аниме и больше на полезные навыки, мне было бы легче сейчас? Может, все эти часы, потраченные на «Ван Пис» и «Наруто», были пустой тратой времени?

И сам себе отвечаю: нет.

Аниме и комиксы дали мне несколько важных вещей:

1. Английский. Я учил его не по учебникам, а по комиксам и субтитрам. Это был живой язык — тот, на котором говорили персонажи, а не тот, который был в упражнениях «London is the capital of Great Britain».

2. Понимание сюжетов. Я прочитал и просмотрел сотни историй. Я начал видеть закономерности, клише, архетипы. Я научился предсказывать, что будет дальше. Это потом помогло мне в написании фанфиков и в геймдизайне.

3. Убежище. Без этого убежища я бы, наверное, сломался. Аниме и комиксы были тем местом, где я мог быть кем угодно — героем, магом, ниндзя. Где я был не странным мальчиком с аллергией на берёзу, а кем-то значимым.

4. Понимание жанра. Когда я попал в другой мир, я уже знал правила. Я знал, что такое «система», «уровни», «навыки». Я не терял времени на адаптацию. Я сразу начал действовать.

Так что — нет, это не была трата времени. Это была инвестиция. Просто я тогда об этом не знал.

---

Слабый компьютер

Где-то между десятью и двенадцатью годами Гриша показал мне игры.

У меня был слабый компьютер. Очень слабый. Его собрал отчим из старых деталей — кажется, Pentium 4, гигабайт оперативной памяти, встроенная видеокарта. Он мог запускать Windows XP, браузер и текстовый редактор. Всё. Для современных игр он не годился вообще.

Но Гриша показал мне «Майнкрафт».

«Майнкрафт» — это игра, где всё состоит из блоков. Ты ходишь по миру, рубишь деревья, копаешь землю, строишь дома. Никакого сюжета. Никаких целей. Просто песочница. Но она была другой — не похожей на то, что я видел раньше. Там был целый мир, который жил по своим законам. День сменялся ночью, ночью приходили монстры, монстры пытались тебя убить, ты должен был строить убежище и защищаться.

Мой компьютер едва тянул «Майнкрафт». Даже не все сборки модов — а моды были важны, потому что добавляли контент. Я играл с низкими настройками графики, с лагами, с постоянными вылетами. Но я играл.

Потом был «Роблокс». Он работал получше — это была скорее платформа, чем игра. Там можно было играть в чужие игры или создавать свои. Я играл в чужие — строить свои мне тогда было не по силам.

О «Стиме» я ещё не знал. И это к лучшему, потому что мой компьютер не потянул бы ни одной игры оттуда.

Анализ вместо игры

Я играл не просто чтобы играть. Я пытался понять, как игра устроена внутри.

Почему в «Майнкрафте» вода течёт ровно на восемь клеток? Почему лава течёт медленнее? Почему факел плавит лёд, но не снег? Почему зомби горят на солнце, а скелеты — нет?

Я задавал эти вопросы Грише. Он рассказывал, что где-то там, внутри игры, есть код — набор инструкций. Код говорит: «Если солнце — зомби горит». Код говорит: «Если вода — течь на восемь клеток». Код — это правила.

И тогда я впервые понял: игры — это не магия. Это правила, записанные на языке, который понимает компьютер. И если я выучу этот язык, я смогу не только играть в игры, но и создавать их.

Это было озарение.

Позже, в пятнадцать лет, я начал взламывать игры, чтобы посмотреть, что внутри. Но первый интерес проснулся именно тогда — в двенадцать лет, за слабым компьютером, в «Майнкрафте», который едва работал.

Саундтреки

Ещё одна вещь, которую я вынес из «Майнкрафта», — музыка.

Саундтреки из «Майнкрафта» — это что-то особенное. Спокойные, меланхоличные, атмосферные. C418 — композитор, который написал эту музыку, — создал звуковой ландшафт, который идеально подходил к ощущению одиночества в огромном мире. Пианино, синтезатор, тихие перкуссии. Музыка, под которую можно строить дом. Или смотреть на закат. Или просто сидеть и думать.

Я слушал эти саундтреки даже когда не играл. Они стали моим фоновым шумом — вместо Звона, вместо городского шума, вместо тишины. Я включал их в наушниках и уходил в себя.

До сих пор, когда я слышу первые ноты «Sweden» или «Minecraft», у меня сжимается сердце. Это музыка моего детства — одинокого, странного, но настоящего.

---

Наивная доброта

В школе меня считали странным. Это было очевидно всем, включая меня.

Но была одна вещь, которую я долго не понимал. Я был наивно добр со всеми. Не потому что был хорошим человеком — в глубине души я был эгоистом, как и все. А потому что думал: если я буду добрым, то и ко мне будут добры в ответ. Причина и следствие. Простая арифметика.

Спойлер: не работало.

В детском коллективе доброта — это валюта. Её можно обменять на дружбу, на уважение, на защиту. Но только если у тебя есть что-то ещё. Если ты просто добрый — ты ресурс. Ты тот, у кого можно списать домашку. Ты тот, кто не даст сдачи. Ты тот, кто всегда уступит место.

Я был ресурсом. Не другом. Не товарищем. Ресурсом.

Когда я это понял, мне стало больно. Не так, как от карандашей в штанах. По-другому. Как будто внутри что-то сломалось. Представление о мире, в котором доброта вознаграждается, разбилось о реальность. Остались осколки.

Частичное исчезновение

Через некоторое время я понял ещё одну вещь: я нарушаю их идиллию. «Их» — это одноклассников, учителей, всех.

Класс — это система. У системы есть равновесие. Есть лидеры, есть ведомые, есть свои, есть чужие. Я был чужим. Но я не просто сидел в углу и не мешал — я активно пытался быть хорошим. Я подходил, улыбался, предлагал помощь. И это раздражало. Моя наивная доброта была как камень в ботинке — вроде мелочь, а идти неудобно.

И в какой-то момент я решил исчезнуть. Не физически. Социально. Я перестал подходить первым. Перестал улыбаться. Перестал предлагать помощь. Я стал тем, кого я описал в прошлой главе: человеком, который есть, но которого нет. Тихий мальчик с последней парты.

Это сработало.

Всем сразу стало легче. Классу — потому что я перестал нарушать равновесие. Учителям — потому что я перестал задавать слишком много вопросов. Мне — потому что меня перестали трогать.

Но была и обратная сторона. Я исчез не только для них. Я исчез для себя. Перестал быть действующим лицом своей жизни и стал наблюдателем. И это осталось со мной на годы.

«Дружба в шутку»

Хуже всего была «дружба в шутку».

Это когда кто-то подходил ко мне и начинал разговор. Улыбался, спрашивал про уроки, про комиксы, про что-то ещё. Я думал: «Вот. Наконец-то. Кто-то заметил меня». А потом слышал смех за спиной. Оборачивался и видел: мой «друг» стоит с остальными, они смеются надо мной, и он смеётся громче всех.

Это была игра. Они дружили со мной «в шутку». Как будто я был не человеком, а забавным персонажем. Посмотрите, я дружу с этим странным! Ха-ха, прикол! Смотрите, как он радуется! Как он верит!

Я верил. Каждый раз. Хотя, казалось бы, должен был уже привыкнуть. Но нет — я каждый раз надеялся, что вот этот человек — другой. Что он не такой, как остальные. Что он действительно хочет дружить.

И каждый раз ошибался.

Это опустошало сильнее, чем прямая агрессия. Агрессия — это честно: ты мне враг, я тебе враг, всё ясно. А «дружба в шутку» — это предательство. Тебе улыбаются, а потом втыкают нож в спину. И ты не можешь защититься, потому что формально тебе ничего плохого не сделали. Ну, пошутили. Ну, посмеялись. Ты чего, шуток не понимаешь?

Я понимал шутки. Но эти шутки были не смешными.

---

Технические наблюдения

Звон никуда не делся. Он приходил каждый день — раз в сутки, как и всегда. Я уже привык к нему настолько, что перестал замечать — как не замечаешь тиканье часов.

Но в школьные годы я начал его анализировать.

Я заметил несколько закономерностей:

1. Звон никогда не приходил, когда я был увлечён. Если я читал книгу, смотрел аниме или играл в «Майнкрафт», Звон либо не приходил вовсе, либо был таким тихим, что я его не замечал.

2. Звон усиливался в моменты стресса. Если меня вызывали к доске, или я опаздывал на урок, или кто-то пытался меня задеть, — Звон становился громче.

3. Звон никогда не мешал спать. Он приходил днём, но не ночью. Ночью я спал спокойно — без кошмаров, без пробуждений. Как будто ночью наблюдатель тоже отдыхал.

Я записывал эти наблюдения в отдельную тетрадку — не в дневник, а в обычную, в клетку. Потом я её выбросил, потому что боялся, что кто-то найдёт. Зря. Сейчас бы пригодилась.

Обострение в четвёртом классе

Один случай я помню отчётливо.

Четвёртый класс. Весна. Я иду из школы домой — через двор, мимо берёз, чихая через каждые десять шагов. Солнце светит, птицы орут, всё цветёт. И тут — Звон.

Он был громче обычного. Намного громче. Мир приглушился, звуки стали далёкими, а в голове зазвенело так, что я остановился. Я стоял посреди двора и смотрел на берёзу. Её ствол был белым, с чёрными трещинами, и в этих трещинах я вдруг увидел... узор. Не природный. Как будто кто-то нарисовал на стволе схему. Или надпись. Или код.

Я моргнул. Узор исчез. Звон стих.

Я постоял ещё минуту, потом пошёл домой. Дома залез в интернет и попытался найти, что это могло быть. Галлюцинация на фоне аллергии? Мигрень? Что-то неврологическое? Ничего не подходило.

Я записал это в ту самую тетрадку в клетку и забыл. А сейчас, когда я это пишу, мне интересно: был ли это глюк? Или кто-то действительно хотел, чтобы я что-то увидел?

---

Я всё ещё читал комиксы.

К двенадцати годам я знал все основные сюжеты Marvel и DC. Не просто «Человек-паук борется с преступностью», а конкретные выпуски. Amazing Fantasy #15 — первое появление Человека-паука. Amazing Spider-Man #1–10 — первые приключения. Fantastic Four #25 — битва с Халком. Avengers #1 — основание Мстителей. Я помнил номера, годы, обложки, авторов.

Я читал их вперемешку — что на русском, что на английском со словарём. Русские переводы были неполными, английские оригиналы — дорогими, но я находил сканы, пиратские версии, обсуждения на форумах. Я был ходячей энциклопедией вселенной Marvel, хотя в реальной жизни не мог заговорить с одноклассницей без того, чтобы запнуться.

Кто же знал, что однажды это станет моим самым ценным активом? Что все эти часы, потраченные на чтение комиксов, окупятся сторицей? Что однажды я проснусь в теле Питера Паркера и буду благодарен самому себе — тому двенадцатилетнему пацану, который сидел с фонариком под одеялом и читал выпуск за выпуском?

Тогда я этого не знал. Я просто читал. Потому что это было интересно. Потому что там, в комиксах, всё было правильно. Герои побеждали. Злодеи проигрывали. Справедливость торжествовала.

В реальной жизни всё было сложнее.

---

Что я вынес из младших классов

Сейчас, когда мне двадцать с лишним, и я сижу в своей маленькой комнате, и пишу этот дневник, я оглядываюсь на младшие классы и понимаю: это был перелом.

Не в том смысле, что я стал другим. Я остался тем же — странным, молчаливым, одиноким. Но я начал понимать, кто я и как устроен мир. Я сформулировал принципы, которые потом вели меня всю жизнь:

1. Люди не принимают тех, кто отличается. Можно быть добрым, умным, талантливым — если ты не такой, как все, ты мишень. Это не исправить. Это нужно принять.

2. Настоящих друзей мало. У меня их было двое — Гриша и Сава. И то — я был на втором плане. Но всё равно: это больше, чем ничего.

3. Компьютеры — это моё. Железо, код, игры — всё это влекло меня сильнее, чем что-либо ещё. И это стало моей профессией.

4. Одиночество можно пережить, если есть убежище. Моими убежищами были комиксы, аниме, игры и книги. Они спасли мой рассудок.

5. Молчание — оружие обоюдоострое. Оно защищает на короткой дистанции, но разрушает на длинной.

6. Звон никуда не делся. Но о нём я стал думать меньше. Он стал частью меня, как аллергия на берёзу.

События и даты

· 8 лет — переход во 2В класс, знакомство с Городецким.

· 9 лет — углубление в комиксы Marvel и DC, начало изучения английского.

· 10 лет — переезд, новая школа, аллергия на берёзу, знакомство с Гришей и Савой.

· 11 лет — первое знакомство с аниме, начало гик-эпохи.

· 12 лет — первый опыт с играми («Майнкрафт», «Роблокс»), интерес к коду.