Глава 3 — Реплика плачет

В следующий раз меня призвали, когда минуло уже больше месяца.

Летние каникулы давно закончились. Сезон цикад подошёл к концу: их сухие, пустые оболочки, усеявшие обочину, с хрустом давил своими крошечными лапками йоркширский терьер.

Но солнце всё ещё припекало, словно остатки лета из последних сил пытались удержать власть над миром.

В то мгновение, когда я исчезала в прошлый раз, мне казалось, что меня больше никогда не позовут. Столь яростным был гнев Сунао.

Однако сейчас Сунао, которую я не видела так давно, выглядела почему-то виноватой. Хотя для меня с той секунды, когда она срывалась на визг и кричала, прошло лишь мгновение.

Я осознала это с новой силой.

Пока я не существовала, время Сунао текло непрерывно, устремляясь вперёд. За этот срок она многое передумала, взвесила и решила, что передо мной нужно принять смиренный вид. Её гнев не уцелел — он перегорел, переварился где-то внутри. Пока я пребывала в небытии.

Моя кожа загорела сильнее, чем я помнила.

Сегодня моё тело снова тщательно синхронизировано с состоянием Сунао. Но мне кажется, что моё сердце навечно осталось где-то позади.

Возможно, это уже нельзя назвать памятью. Для меня это — архивные записи. Я узнаю о том, что пережила Сунао, постфактум, словно читаю чужую книгу. В истории, где главная героиня — Айкава Сунао, от реплики нет ни следа, ни тени.

Призванная Сунао, я, как ни в чём не бывало, собираюсь в школу.

Две фотографии, сделанные в зоопарке, аккуратно вложены в прозрачный файл, чтобы не помялись.

В тот день перед каникулами Сунао, роясь в сумке, полной незнакомых вещей, нашла их и спрятала в бумажный пакет. Деньги тоже были до последней монеты убраны в безликий коричневый конверт.

Выброшен был лишь билет в зоопарк. Жестяная банка из Диснейленда тоже отправилась в мусорное ведро. Похоже, мама отругала её, напомнив, что банки — это перерабатываемый мусор. Воспоминание об этом было чересчур ярким, так что я всё поняла и без расспросов.

Сегодня утром, когда я выходила из комнаты, Сунао — редкий случай — пошла следом.

— Ты встречаешься с Санадой?

— Нет.

«Всё не так. Ведь ты, Сунао, не встречаешься с Санадой-куном».

Но эти слова застряли у меня в горле.

То, что Сунао чувствовала тревогу. То, что Сунао испытывала страх. Теперь я могу это понять.

Но бояться с самого начала не было причин.

«Ведь ты же знаешь, Сунао. Реплики, наверное, не влюбляются».

Даже если нам дадут один день, чтобы взмыть в небо, на следующий день мы не коснёмся земли даже кончиками пальцев.

Войдя в класс, я бросаю «доброе утро», не обращаясь ни к кому конкретно. В ответ раздаётся несколько голосов. Я прохожу мимо безвредных, но и бесполезных улыбок, словно покачиваясь на морских волнах.

Сев на место у окна, я по очереди достала учебники, тетради и пенал.

В прошлом году на уроках после летних каникул атмосфера была расслабленной: учителя казались вялыми, а ученики — ещё более ленивыми.

Лишь половина класса сидела с серьёзным видом, остальные же слонялись, валялись и кисли. Они демонстрировали лень, достойную вечно спящей малой панды, но сегодня одноклассники выглядели куда бодрее, и никаких «панд» нигде не наблюдалось.

Прислушавшись к гомону, я поняла, что о каникулах уже никто не вспоминает. Мне хотелось сбежать, но приходилось терпеть, стиснув зубы.

Открылась дверь класса.

Увидев вошедшего, я наконец-то смогла выдохнуть.

Санада-кун же, напротив, заметив меня, словно проглотил язык.

Глядя мне прямо в глаза, он направился в мою сторону. Он даже не поставил сумку на своё место, а пошёл напролом, словно по единственной прямой дороге, и открыл рот.

Ничего не сказав, закрыл и снова открыл. Благодаря Санаде-куну я могла дышать, но сам он сейчас напоминал рыбу, жадно хватающую ртом кислород.

Вид у него был такой мучительный, что я не выдержала и заговорила первой.

— Доброе утро.

Обычное приветствие.

Но Санада-кун низким, хриплым голосом произнёс совсем другое:

— Причёска.

— А?

Поморгав, я смущённо улыбнулась.

— Прости. Я ещё не собрала волосы.

Обычно, приходя в класс, я сразу же делала «мальвинку». Сегодня я просто не подумала об этом.

Поставив на парту зеркальце, я принялась приводить волосы в порядок, используя пальцы вместо расчёски. Стягивая спадающие на спину пряди резинкой, я вдруг замерла.

«Стоп. Я ведь не была с такой причёской, так почему...»

— Ты ведь... не Айкава?

На всплывший в голове вопрос наложился голос.

Вопрос задал Санада-кун, который всё это время молча стоял у моей парты.

— А?

Не до конца понимая смысл и намерение, я смогла лишь переспросить, повернувшись к нему.

Его взгляд, казалось, видел меня насквозь, затягивал внутрь.

В красивых чёрных глазах отражалась я — с совершенно ошеломлённым видом.

Он произносил каждое слово так ясно, что я не могла даже притвориться, будто не расслышала.

— Ты... не Айкава Сунао?

Я выскочила из класса.

Бегать по коридорам запрещено. Я знала это ещё с начальной школы. Нарушая все правила, я промчалась против потока идущих на уроки учеников и прямо в сменной обуви вылетела на безлюдный задний двор.

Почему он догадался? Как?

Да, я меняла причёску, чтобы отличаться от Сунао. Но до сих пор никто не мог угадать.

Я выгляжу точно так же, как настоящая, но я не настоящая.

Я — подделка, и никто не должен был этого заметить.

Я прижала руку к груди поверх формы. От беспорядочного, гулкого стука сердца в глазах темнело.

Горло болело, словно его туго перетянули жгутом.

«Я хочу туда, не знаю куда».

В тот день я думала, что, сев на поезд, смогу уехать куда угодно.

Но где это место?

Я бреду через задний двор, где цветут красные, белые и розовые космеи.

Дом? Тот дом принадлежит Сунао. И объятия мамы, и ладони папы.

И форма, которая на мне, и блестящие волосы, которые все хвалят, и глаза, и нос, и даже губы.

Всё не моё.

Я, не будучи Айкавой Сунао, не могу пойти никуда.

— Айкава!

Меня с силой дёрнули назад.

Хрустнул локтевой сустав. Рука с выступающими венами, которая, словно испугавшись этого звука, тут же втянулась обратно, вела к Санаде-куну.

Подняв взгляд, я увидела, как он тяжело дышит. Его лицо было смято, как бумажная салфетка.

Я не побежала дальше, потому что в его оклике звучало колебание. Он гнался за мной, хотя сам в чём-то сомневался.

— Тебе было больно?

— Всё в порядке.

Мне было ничуть не больно. Санада-кун выглядел так, будто ему больнее, чем мне.

Может, он снова повредил правую ногу? Из-за меня.

— У тебя такое лицо, будто ты сейчас заплачешь.

Я прикоснулась к щеке.

Сухая. Уголки глаз тоже сухие. Я не плачу. Реплика, лишь притворяющаяся человеком, не может плакать по собственной воле.

— Я не плачу.

— А причёска — полухвост.

В его тоне звучал какой-то укор.

— Почему ты убегаешь?

— Я не убегаю.

Из-за того, что Санада-кун начал вешать ярлыки, я тоже ответила агрессивно.

Санада-кун хотел сказать что-то ещё, но сжал губы и положил руку на затылок.

— Прости. Я не хотел загонять тебя в угол.

Его взгляд скользнул к скамейке.

— Давай присядем.

Санада-кун опустился на лавку, с облупившейся синей краской.

Предчувствие кольнуло меня, но я всё равно боязливо села рядом. Я оставила расстояние примерно на одного человека, так что «рядом» это можно было назвать с большой натяжкой.

Как только я села, задняя ножка скамейки издала резкий скрип, словно жалуясь на тяжесть; звук вышел жутко обиженным.

И в этот момент я поняла природу того чувства неправильности, которое испытывала с момента нашей встречи.

Санада-кун всегда тихий.

Он дышит тихо-тихо, в уголке класса, стараясь не шуметь и не создавать трения.

Поэтому, когда он открывал дверь, отодвигал стул, садился на скамейку, мир оставался таким же безмолвным и спокойным. Ничего не меняло своего цвета.

Этот человек прикасается ко всему, кроме себя, с исключительной бережностью. Рука, сжавшая мою ладонь в тот день в зоопарке, была такой же. Поэтому, когда я рядом с ним, моё сердце переполняется нежностью.

На залитую солнцем скамейку налетел сильный порыв ветра.

— Я... такой же, как ты.

Его профиль, обращённый к качающимся на ветру космеям, казалось, вот-вот треснет.

Этот профиль напоминал тонкий лёд: тронь хоть немного — и он рассыплется на куски.

Нельзя касаться. Нужно сделать вид, что не заметила, и уйти.

Иначе не будет покоя. Ни мне, ни ему.

Я понимала это, но не смогла уйти, потому что в тот момент он выглядел таким одиноким.

На самом деле я давно подозревала, что что-то не так.

Санада Шуя был членом баскетбольного клуба.

Стук мяча об пол, скрип кроссовок, голоса, требующие пас, сталкивающиеся кулаки, крики зрителей — всё это бесконечно далеко от тишины.

Он хочет дистанцироваться от славного прошлого. Потому что сам не намерен следовать этому прошлому.

Человек, который сказал: «Это не меня ранили».

Человек, который сказал, что ему не нужно готовиться к тестам.

Человек, который сказал про зоопарк Нихондайра: «Я вроде бы и был тут… а вроде бы и нет».

Стоящий передо мной парень не мог быть Санадой Шуей.

— Отчего я не умер раньше? И зачем я жил до сих пор?

Зачем он говорит такое?

Я хотела спросить, но промолчала. Это слова из предсмертной записки К., персонажа романа «Сердце» Нацумэ Сосэки.

«Почему К. умер?»

Есть множество мнений и гипотез других писателей, учёных, читателей.

На уроках нам тоже задавали этот вопрос. Давайте вместе подумаем, почему К. покончил с собой.

Потому что пережил шок от несчастной любви? Потому что его предал друг, и он потерял веру в людей? Потому что он сам сбился с пути? Или потому что остался совершенно один?

Можно строить правдоподобные теории. Можно давать логичные объяснения.

Но правильного ответа не знает никто. Ни «сэнсэй», ни «я», и, возможно, даже сам «К.».

«Отчего я не умер раньше? И зачем я жил до сих пор?»

Я ни разу не хотела причинить боль Сунао.

И всё же, наверное, я...

— Зоопарк.

Напряжённый профиль повернулся ко мне.

— Если завтра я смогу пойти в зоопарк, то я не хочу умирать.

Даже если это снова ранит Сунао, я не уступлю.

— Ты и правда любишь малых панд, да?

Его лицо с изумлённой улыбкой вызвало у меня щекочущее чувство.

— Ты... тоже, на самом деле не он?..

Я понимаю. Этот вопрос — словно рыть себе могилу.

И всё же я хотела знать.

Я хотела узнать человека, который был сейчас передо мной.

Повисло несколько секунд молчания. Мне казалось, что в ушах грохочет и бесчинствует моё собственное сердце.

Наконец он посмотрел на меня и мягко ответил:

— Да. Я тоже не Санада Шуя.

Он не назвал меня Айкавой.

И я, наверное, больше никогда не назову парня перед собой Санадой-куном.

— Вот как.

Тайна, которую я хранила. Моя истинная сущность, о которой никто и никогда не должен был догадаться.

Всё это теперь неважно. Будь что будет.

Я обнажила зубы в улыбке и произнесла:

— Я тоже не Айкава Сунао.

Выложить правду оказалось на удивление не больно.

Скорее, я даже испытала облегчение. Следующие слова вышли ещё легче:

— Я реплика Сунао.

— Реплика?

Видимо, слово было для него непривычным, и он переспросил.

Я не знаю, как назвать это точно. Не доппельгенгер, не раздвоение личности... Я говорила о себе как о подделке.

— Мы так это называем. Сунао дала мне имя — Секонд.

— А Шуя зовет меня «Нисей»[1].

[1]: Нисей (二世) — буквально «второй», «второе поколение».

Я приложила руку к груди и посмотрела на него снизу вверх.

— Мне звать тебя Нисей-куном?

— Это немного... неприятно.

Я от всего сердца согласилась с ним, горько усмехнувшимся.

— Мне тоже неприятно. Не хочу, чтобы ты звал меня Секонд.

— Айкава даёт ужасные имена.

— Санада-кун тоже хорош. Что ещё за «Второй»? Кем он себя возомнил?

Я зажала рот рукой. Мне стало страшно, что грязные слова вырвутся наружу, словно прорвав плотину.

Я ненавидела имя Секонд. Мне хотелось ударить Сунао по круглой щеке, когда она, будто это гениальная идея, дала мне такое прозвище. Мне было больно, и я ненавидела Сунао за то, что она не признавала, что я — это я. Всё это время.

— В начальной школе я часто думала. Какое имя было бы хорошим?

— В начальной школе?

Он сделал удивлённое лицо. «Неужели?» — читалось в его глазах.

— А когда Санада-кун смог создать реплику?

— В июне этого года. Утром того дня, когда он собирался впервые пойти в школу после выписки. А у тебя?

— Когда Сунао была на втором году обучения. Поводом стала ссора с Рит-чан.

Похоже, хоть мы и реплики, разница в возрасте с момента рождения у нас значительная.

— Хиронака и Айкава, значит, так давно знакомы.

— Мы дружим с детского кружка.

— Хм-м.

Почему-то его впечатлила эта деталь.

— Сразу после моего рождения Сунао звала меня Нао. Но в какой-то момент сказала, что не может отдать мне «Нао».

— Потому что тогда она сама останется просто «Су»[2]?

[2]: Игра слов. Имя Сунао (素直) состоит из кандзи «Су» (элемент, основа) и «Нао» (прямой). Если забрать «Нао», останется только «Су» (уксус) или «голое/пустое».

Я хихикнула над его шуткой.

Вообще-то, не совсем это и ошибка. Сунао не хотела, чтобы от неё осталась лишь «су» — то есть «голая основа».

— Меня бы устроило и «О».

— Не замарашка, а Айкава Сунао, замаранная в песке[3].

[3]: Игра слов. «Сунао» звучит похоже на «суна» (песок).

В конце концов, Сунао решила ничего своего мне не отдавать. Поэтому дала имя Секонд.

Вторая. Та, что может существовать лишь потому, что есть Первая.

— Может, мне тоже звать тебя Нао? Немного завидовал, когда Хиронака так тебя называла.

Взгляд, украдкой брошенный в мою сторону. Я надула губы, которые не принадлежали Сунао, и сказала: «Ладно».

До сих пор я втайне перебирала имена для себя, но ни одно не подходило. А вот когда меня зовут Нао — это звучит довольно органично.

— Тогда как мне называть тебя?

— ...Аки.

— Аки-кун?

[4]: «Аки» — второй вариант чтения кандзи имени «Шуя».

Его глаза, мягко подсказывающие ответ, были добрыми.

Аки-кун. Парень, который находится передо мной — Санада Аки-кун.

Ощущение, будто что-то мягко упало в сердце. Чувство, что всё встало на свои места.

С этого дня мы с ним стали Нао и Аки.

— Аки-кун, вы с Санадой-куном поменялись местами в июне?

Когда я снова спросила, Аки-кун кивнул.

Санада-кун, получивший помимо перелома лодыжки и другие травмы, лежал в больнице и не ходил в школу почти три недели.

Тот Санада-кун, что появился после, был не самим Санадой-куном, а Аки-куном. С тех пор его походка изменилась. Он переносил вес на левую ногу, стараясь почти не касаться земли правой.

— После того как он повредил ногу, Шуя ни разу не выходил на улицу.

— А реабилитация?

— Лечащий врач сказал, что после небольшой реабилитации препятствий для повседневной жизни не будет. Но после выписки он в больницу не ходил. Перелом был открытым, и ему сказали, что на возвращение в баскетбол уйдёт полгода.

Мне остаётся только гадать, но полгода для Санады-куна, который жил баскетболом, наверное, показались вечностью.

Отборочные на Интерхай. Баскетбольный клуб, потерявший аса.

Результат финала — сокрушительное поражение. Лето закончилось, третьегодки ушли из клуба.

Я тихонько посмотрела на профиль Аки-куна, обращённый к небу.

— Я хотел возненавидеть Шую. Но никак не могу.

Кажется, я понимаю.

Нет, наверное, его чувства понятны только мне. Только мне, такой же реплике.

Я тоже хотела возненавидеть Сунао.

Есть вещи, которые мне в ней неприятны. Но я не испытываю к ней ненависти или злобы в глубине души.

Благодаря Сунао существую я. Я увидела множество вещей. Пусть это были пейзажи, на которые я смотрела только как заместитель, для меня они были особенными.

— Я думаю, Шуя — бедняга. Ему раздробили ногу, он больше не может играть в баскетбол. У него пропало желание ходить в школу. В груди у него словно образовалась пустота.

У меня перехватило дыхание. Показалось, что вся кровь разом отхлынула от лица.

Я не ослышалась. «Ему раздробили ногу», — сказал Аки-кун.

— Санада-кун любил баскетбол, да?

Мне досадно, что я могу говорить только такие банальности.

— Баскетбол был тем, что получалось у него лучше всего. Когда он играл хорошо, окружающие его хвалили, поэтому он тренировался с раннего утра до поздней ночи. Возможно, он любил не столько баскетбол, сколько саму жизнь в клубе.

Аки-кун опустил голову.

— Поэтому скоро я тоже...

— А?

Я переспросила, но он замолчал, всем видом показывая, что разговор окончен.

«Поэтому скоро я тоже...»

Позже я пожалею о том, что не выпытала у него продолжение.

◇◇◇

После того как мы поделились секретами.

Наши с ним дни претерпели незначительные изменения, которые не заметишь, если закроешь глаза хоть на пару секунд.

Когда меня зовёт Сунао, я кручу педали велосипеда. «Дзынь-дзынь-дзынь».

Движения рук, собирающих волосы в полухвост в классе, стали уже совсем привычными.

Уроки, бэнто на обед, лёгкая дремота после еды, а после занятий мы вдвоём идём в клубную комнату.

Ищем в библиотеке книги для двоих. «Шурх-шурх-шурх». Вдыхаем полной грудью пыльный воздух, застрявший между страницами.

Читаем роман, написанный Рит-чан, делимся впечатлениями. Рит-чан восхищённо цокает языком от его проницательных замечаний. Он официально вступил в должность заместителя главы клуба.

Когда жара спала, а пустые оболочки цикад, висевшие на ветках, исчезли, наступил ясный день с прозрачным воздухом.

Я возвращалась из другого кабинета, когда меня окликнули сзади.

— Айкава.

Обернувшись, я увидела парня-третьегодку.

Правильные черты лица, как у модели, длинные руки и ноги.

Уложенные коричневые волосы художественно растрёпаны в нужных местах.

Под длинной чёлкой узкие глаза впились в меня цепким взглядом.

— Хаясэ-сэмпай.

Имя сорвалось с губ само собой, хотя я произносила его впервые.

Хаясэ Хикару. Член баскетбольного клуба, знакомый Сунао, и тот самый человек, который, по слухам, раздробил ногу Санаде-куну.

Слух о том, что этот человек сломал ногу неугодному младшему, правдоподобным шёпотом передавался по всей школе. Дело в том, что друг Хаясэ ранее разбалтывал нечто подобное как геройскую байку.

Вызванного Санаду-куна скрутили втроём, били в живот, пинали по коленям. Говорят, такое случалось не раз и не два. Под предлогом воспитания зазнавшегося младшего.

А ведь заветный Интерхай был почти в руках.

Санада-кун, главная надежда команды, не смог выйти на финальную игру из-за этого человека.

— Давно не виделись.

Хаясэ-сэмпай продолжает говорить дружелюбно. Приподнятые уголки губ. Голос и поза, сквозящие самоуверенностью.

Я незаметно делаю шаг назад. Выставляю невидимый барьер из учебников, прижатых к груди обеими руками.

Протянутая рука ложится на его собственную поясницу, словно так и планировалось с самого начала. Этот человек всегда в совершенстве владел искусством защиты своей гордости.

— Да, пожалуй.

После окончания летних каникул Сунао совсем перестала заглядывать в спортзал. После уроков она либо безучастно сидит в классе, либо болтает с друзьями из других потоков, либо сразу идёт домой и включает телевизор в гостиной. Такова нынешняя Сунао.

Сунао последних дней напоминала пустую оболочку цикады, забытую летом.

— Зря ты не пошла в менеджеры.

Он уже второй раз говорит это, словно с упрёком. Но формулировка немного другая. Раньше было: «Тебе бы пойти в менеджеры».

— Мне просто лень, — произношу я то же оправдание, что и Сунао.

Первогодку Сунао друзья уговорили сходить на пробное занятие менеджером баскетбольного клуба. Но там, обучаясь у старших, она готовила напитки, бесконечно протирала потные мячи, стирала и развешивала горы одежды, заполняла журналы, вела счёт... «Устала немного? Но это лишь малая часть работы, дальше будет...»

Сунао сдулась за один день. По дороге домой она врезалась на велосипеде в столб. Передняя часть корзины велосипеда так и осталась помятой. На следующий день у неё не было сил даже призвать меня, и она пропустила школу.

— Только это и слышу.

Хаясэ-сэмпай, похоже, слегка разозлился. Он не стал откровенно кривиться, но нахмурил брови.

Я ничего не говорю и отвожу взгляд от парня, которого почти не знаю.

Я не понимаю, с каким лицом мне смотреть на этого человека.

◇◇◇

Звенит предварительный звонок.

Я возвращалась в класс с чувством тяжёлой усталости.

Содержание классного часа пролетело мимо ушей. Поскольку мы на втором году старшей школы, разговоров о будущем много, но я почти всё пропустила.

Сунао за летние каникулы посетила дни открытых дверей нескольких университетов префектуры. Она также без пропусков ходила на дополнительные занятия, обязательные для желающих поступать в вуз.

На трёхстороннем собеседовании классный руководитель заверил, что с нынешней успеваемостью проблем с поступлением не будет. «Но иногда отношение к обычным урокам оставляет желать лучшего. Нужно сосредотачиваться не только во время тестов. Не расслабляйтесь».

— Да, да, — кивала мама на каждый совет. А какое лицо было у Сунао? Мне, изучающей её воспоминания лишь как архивные записи, этого не видно.

— Нао-сэмпай, к вам там какой-то красавчик пристал, да?

Я вздрогнула. Видели, значит.

Вот почему на меня странно посмотрели, как только я вошла в клубную комнату.

Рит-чан, ухмыляющаяся за столом напротив, не имеет задней мысли. Рит-чан плохо осведомлена о школьных слухах. Думаю, ей это не особо интересно. Она не знает, что этот красавчик — тот самый, кто нанёс травму Санаде-куну.

Звук перелистываемых страниц рядом прекратился. Я чувствую взгляд Аки-куна.

— Ну, такой, с коричневыми волосами, весь из себя.

— Рит-чан.

Я не хотела, чтобы она продолжала. Моя паническая реакция, наверное, выдала меня с головой.

— Хаясэ-сэмпай, значит.

Извиняться казалось глупым, поэтому я плотно сжала губы.

Человек, который заставил Санаду-куна пройти через ад. Человек, которого нельзя прощать.

Но в то же время я осознаю: как я родилась в тот день из-за ссоры Сунао с Рит-чан, так и Аки-кун родился из-за того, что Санада-кун повредил ногу.

Поэтому я до сих пор не знаю, с каким лицом мне смотреть на Хаясэ-сэмпая. Во мне живут эгоистичные, смешанные с чувством вины эмоции.

В конце занятий клуба Аки-кун — что для него редкость — заговорил первым.

— Президент, прости. Можно тебя на минутку?

— А... — голос сорвался на писк.

Я застыла с сумкой, которую начала поднимать, не зная, опустить её или тянуть дальше.

«Шурх», — Рит-чан положила на стол чёрно-белую листовку.

— Вот, держите. Раз уж вы всё равно разговариваете, как насчёт этого?

— А?

— Это мероприятие, о котором знают только местные, так что местечко укромное.

Не успела я спросить «О чём ты?», как Рит-чан бросила: «Ну, бывайте», — и быстрым шагом вышла из комнаты.

Оставшись одни, мы некоторое время не могли вымолвить ни слова.

Фальшивый закат, словно нарисованный мелком детсадовца, освещал тесную клубную комнату.

Ветер, ворвавшийся через забытое открытым окно, тихо колыхал занавески.

Две длинные тени. Тень книжного шкафа. Тень вентилятора, мягко качающего головой.

Аки-кун медленно пошевелился.

— Сходим?

Листовка, которую оставила Рит-чан, была приглашением на праздник.

◇◇◇

Праздник проходил на территории синтоистского святилища, совсем рядом со школой.

Я вела велосипед, шагая рядом с Аки-куном, и вскоре мы добрались до маленького храма.

Фестиваль, который обычно проводится в конце лета, перенесли на сентябрь из-за тайфуна.

Оставив велосипед на гравийной дорожке, сейчас напоминавшей велопарковку, мы поднялись по короткой каменной лестнице. Вдоль внешнего периметра святилища выстроились ряды ларьков.

— Ого!

Какигори. Яблоки и виноград в карамели. Такояки, якисоба, сосиски на палочке, сахарная вата и охлаждённые ананасы. Ловля шариков с водой и золотых рыбок.

Между лавками, которые можно было охватить одним взглядом, вереницей бродили люди. И взрослые, и дети — сегодня все улыбались и выглядели счастливыми.

Под небом цвета марены всё вокруг — и лавки, и толпа, и гравий под ногами — было окрашено в оранжевый цвет сиянием красных бумажных фонариков. Это место казалось прекрасным, словно другой мир.

Звуки праздничной музыки, непрерывно льющиеся из динамиков, и гул множества голосов смешивались и таяли где-то в глубине моих ушей. Ученики начальной школы, живущие по соседству, показывали друг другу «ракугаки-сэмбэй»[5] — крекеры, разрисованные сиропом, — и весело хохотали.

[5]: Ракугаки-сэмбэй (букв. «крекеры-каракули») — популярное развлечение на японских фестивалях, где дети рисуют сиропом на больших рисовых крекерах, а затем посыпают их цветным сахаром.

Наверное, мои щёки, пока я смотрела на них, окрасились в тот же цвет.

— Я впервые на празднике.

— Я тоже.

На моё взволнованное бормотание он ответил с лёгким оживлением, и от этого мне стало невыносимо радостно.

Словно завороженная, я неуверенно пошла вперёд по узкой мощёной дорожке, но тут же остановилась. Аки-кун остался стоять на месте.

— Что случилось?

Я обернулась, а он почесал щёку и ответил:

— Подумал, что хотел бы увидеть тебя в юкате.

Я хотела спросить: «Кого?», но прикусила язык. О таком и спрашивать не стоило.

Мимо с шумом проходили девушки в юкатах, с сумочками на запястьях. Глядя на них, он подумал, что хочет увидеть мою юкату. От этого чувства внутри стало немного щекотно.

И я, и Аки-кун были в скучной школьной форме. «Раз уж так вышло...» — подумала я.

— Я бы тоже хотела посмотреть на твою юкату.

Девушки в юкатах выглядят особенно красиво, а парни — необычайно круто. Аки-куну с его прохладным образом японская одежда наверняка очень подошла бы.

Аки-кун с театральным видом медленно приложил руку к подбородку.

— Тогда давай притворимся, что мы в юкатах.

— Что?

Мне снова стало тепло на душе, и я рассмеялась. Иногда Аки-кун с совершенно серьёзным лицом говорит странные вещи. Но это так своеобразно, что я ловлю себя на мысли: каждый раз, когда он открывает рот, я с нетерпением жду, какие же слова слетят с его тонких губ.

Я хотела навострить уши, чтобы не пропустить ни звука.

Шутливо приподняв края юбки, я склонила голову набок.

— В таком случае, как думаешь, какой на мне узор?

Немного подумав, он ответил:

— Цветы, наверное. Голубые, синие или розовые. Белый тоже тебе пойдёт.

— Здорово. А Аки-куну, может быть, подошла бы однотонная тёмно-синяя или тёмно-зеленая юката.

Аки-кун часто поморгал. Казалось, он был удивлён, или же пытался вызвать в памяти и запечатлеть образы двух наших призрачных нарядов.

Я уже вовсю мысленно помахивала рукавом с цветочным узором.

— Раз уж мы «надели юкаты», давай чего-нибудь поедим.

Стоять и смотреть издалека — скучно. Праздником нужно наслаждаться.

Кивнув, Аки-кун пошёл со мной, и мы вместе нырнули в гущу оживлённой толпы.

— Что хочешь съесть?

— В горле пересохло, так что для начала — какигори!

— Вас понял.

Пышно цветущие гортензии. Сакура на чёрном фоне. Юката с белыми лилиями.

В волосах — милые заколки-канзаши с золотыми рыбками или бабочками, талия туго перетянута переливающимся поясом-оби, а ремешок непривычных деревянных сандалий-гэта натирает пальцы до пунцового цвета.

Если я рядом с Аки-куном, я могу носить любую юкату.

— Клубника, дыня, лимон, апельсин, «Голубые Гавайи»...

Стоя в короткой очереди к палатке с какигори, я погрузилась в раздумья, словно решая сложнейшую задачу. Стоящий позади Аки-кун выглядел совершенно спокойным.

— Ты уже решил, что будешь?

— Решил.

— Девушка, ваш заказ!

Очередь подошла в мгновение ока. Поспешно доставая тысячеиеновую купюру из сумочки, я лихорадочно соображала.

Какигори стоит триста иен, если добавить сгущёнку — плюс сто иен, но сейчас не время думать о сгущёнке...

— Эм, мне, пожалуйста, одну «дыню».

— Лимон?

— Д-дыню.

— Лимон, значит.

— Дыню!

После нескольких повторений подобного диалога, машина для льда, издавая старомодный скрежет «дзяко-дзяко», пришла в движение.

Получив стаканчик, где верхушка ледяной горки размокла от ярко-зелёного сиропа, мы с Аки-куном зашли за палатку.

Смахнув пыль, мы сели рядом на каменную ограду. Позади палатки, где свет был приглушён — возможно, чтобы не привлекать мотыльков, — царил полумрак. От соседних лавок клубами валил дым с аппетитными запахами, лишь разжигая голод. Позже надо будет обязательно поесть якисобу.

Я начала разгребать ледяную крошку ложкой-трубочкой с закруглённым концом. Слыша приятный хруст, я отправила ложку в рот, и холодная сладость мгновенно разлилась внутри.

— Холодно!

Мы вскрикнули в один голос, нам стало смешно, и мы, переглянувшись, рассмеялись.

Понятно и без слов. Не только праздник — наверняка и пропитанный сиропом лёд мы пробовали впервые в жизни.

— А ты какой вкус взял?

Поглощённая спором «лимон-дыня», я прослушала заказ Аки-куна. В темноте всё какигори кажется одного цвета.

— Попробуй угадать.

Ложка, с хрустом зачерпнувшая лёд, почему-то направилась в мою сторону.

Я рефлекторно широко открыла рот.

Кончик языка, поймавший ложку, онемел. Лёд растаял мгновенно, и угадать, каким сиропом он был полит, я, конечно же, не смогла.

— Поняла?

— Не-а.

Аки-кун показал язык. Он был неестественного цвета, какого не бывает с рождения.

— Язык совсем синий. «Голубые Гавайи».

— Верно.

Он озорно ухмыльнулся. Сироп, носящий имя островов за морем, даже после разоблачения продолжал скользить в горло с непередаваемым вкусом.

Ложка, поискавшая тающий с хрустом лёд, теперь направилась ко рту Аки-куна. Я не могла смотреть на это прямо, поэтому крепко сжала левой рукой запотевший стаканчик и отвернулась.

Я волновалась: что, если от моего жара весь лёд растает? Оправдания на случай, если он это заметит, я ещё не придумала.

Хочется верить, что хотя бы стук моего сердца, гулко бьющегося в груди, заглушается праздничной музыкой.

Не обращая внимания на моё молчание, Аки-кун сказал:

— Кстати, говорят, «сита-бэра» — это диалект.

— Э? Значит, «сита-бэро» — тоже диалект?[6]

[6]: В оригинале герои обсуждают варианты произношения слова «язык» (стандартное «сита»). «Бэра» и «бэро» — диалектные или просторечные вариации, звучащие более грубо или по-детски.

Я слышала, как папа говорит «сита-бэро», а мама — «сита-бэра». Я — за «сита-бэра», а Сунао — из лагеря «сита-бэро».

— Наверное.

«Голубые Гавайи», которыми меня угостили ещё раз, теперь показались более насыщенными. ...Наверное.

Мне стало неловко, что угощают только меня, и я решила собрать волю в кулак. Это был крошечный комочек храбрости, который я наскребла по всем уголкам своего тела.

— Хочешь попробовать моё?

— Угу.

Пытаясь скрыть смущение, я протянула ему ложку с такой огромной горой дынного льда, что она вот-вот могла упасть. Но Аки-кун открыл рот ещё шире и проглотил всё разом.

В паузе между звуками хрустящего на зубах льда он произнёс:

— Давно хотел попробовать дынный.

Эти слова прозвучали как раскрытие фокуса.

Поняв, что та «ещё одна ложечка» была лишь поводом, чтобы выманить ответное угощение, я залилась краской цвета яблока в карамели.

— Раньше надо было говорить!

Надувшись, я изо всех сил дёрнула за рукав его призрачной, колышущейся на ветру юкаты, так что на воображаемой ткани, должно быть, остались складки. Аки-кун, чьё покрасневшее лицо было видно даже в полумраке, опустил брови и с улыбкой сказал: «Прости». Наверное, он тоже смущался.

Когда мы выбросили пустые стаканчики, Аки-кун осторожно взял мою освободившуюся руку. Чья из ладоней была горячей, словно кипяток, я не знала.

— А то потеряемся, будет неприятно.

— ...Ага.

На самом деле толпа была не такой уж плотной, чтобы потеряться. Но я с серьёзным видом кивнула.

Я осторожно, как пугливый ребёнок, пошевелила пальцами. Аки-кун, поняв моё намерение, тоже шевельнул своими, и мы переплели пальцы так, что между ними не осталось ни малейшего зазора.

Сердце издало сдавленный, звонкий звук.

Застучало, забилось и, казалось, вот-вот взлетит в небо, как фейерверк.

Держась за руки, мы обходили одну палатку за другой. Мы много раз проходили мимо одних и тех же лавок, лицо обдавало жаром от железных плит, щёки ловили сладкий ветер, летящий от аппарата с сахарной ватой, и мы весело смеялись.

Почему якисоба с одним лишь соусом и капустой или крекер с нарисованной неумелой рукой малой пандой такие вкусные?

Почему круглые такояки, которые мы по очереди отправляли в рот, и два яблока в карамели, похожие на близнецов, такие милые, что хочется тереться об них щекой от умиления? Удивляясь этому, я дула на горячие шарики такояки, остужая их, и кончиком языка лизала леденец.

Золотые рыбки, выпрыгнувшие с моей заколки, свободно плавали по территории храма, а бабочки грациозно порхали вокруг. Цветы, сошедшие с узора юкаты, танцевали над нашими головами, раскрашивая праздничную ночь в разные цвета.

Праздничная музыка пела свои тонкие, пронзительные мелодии.

Когда я с ним, мои «первые разы в жизни» обновляются один за другим.

◇◇◇

Уставшие и сытые до отвала, мы снова прошли под воротами тории и вернулись к каменным ступеням.

Громкость музыки вроде бы не изменилась, но ночь понемногу вступала в свои права, и казалось, что жар праздника отдаляется. Из кустов донеслось стрекотание насекомых, и я почувствовала, как тихо подступает дыхание осени.

У времён года есть конец, и я не могу вечно быть с Лессером[7], и не могу вечно притворяться, что ношу юкату.

[7]: Лессер — сокращение от Lesser Panda (Малая панда). Здесь используется как прозвище или метафора ленивого, беззаботного времяпрепровождения.

С чувством сожаления, словно меня тянули назад за волосы, я снова ощутила на себе школьную форму и вдруг вспомнила.

Кстати, я так и не услышала, о чём хотел поговорить Аки-кун.

«Слушай...» — хотела я обратиться к нему, но, увидев его застывшее лицо, ощутила дурное предчувствие.

— Нао. Сегодня мы прощаемся, — внезапно пробормотал Аки-кун.

Сердце гулко ухнуло, словно от боли. Не в силах поднять лицо, я лишь пошевелила губами:

— Что... это значит?

— Следующий понедельник — день исполнения.

Понимая, что объясняет путано, Аки-кун почесал щёку. Его густая тень, искажённая формой ступеней, повторила это движение.

Безветренная ночь была душной, напоминая сумерки в разгар лета.

— Мне поручено свершить месть вместо Шуи. И чтобы выиграть время до этого момента, я должен был ходить в школу и вести обычную жизнь, будто мне всё равно. Только эти две вещи.

— Месть?

— Шуя разрабатывает план с использованием реплики.

Справа налево. Слева направо. Смысл слов пролетал сквозь мою голову, не усваиваясь.

Он продолжал объяснять, наваливая факты один за другим. Казалось, он хотел избежать моих возражений.

— Сам план простой. Сначала я вызываю Хаясэ и избиваю его. Делаю так, чтобы он не мог восстановиться. Потом Хаясэ заявит, что это я его избил, но в то время, когда Хаясэ будут избивать, Шую увидят в другом месте другие люди. Так будет создано алиби.

Месть. Алиби. Тревожные слова, которые обычно звучат только в криминальных драмах, проносились над головой.

Я медленно подняла лицо.

Мне захотелось заплакать. Потому что Аки-кун улыбался так, словно смирился.

Потому что он смотрел на меня с таким выражением, словно отпускал всё то счастье, которое мы построили до сих пор.

— Почему?

— Я же говорю, это месть.

Это не ответ.

— Почему бить должен ты? Почему не сам Санада-кун? Почему именно ты?

Улыбающийся Аки-кун не отвечал. Это было естественно. Мои слова предназначались не ему, а Санаде-куну, которого здесь не было.

— То, что сделал Хаясэ-сэмпай — непростительно. Это безусловно так. Но в таком случае Санада-кун должен лично ударить Хаясэ-сэмпая. Почему это должен делать ты? Почему только на тебя взваливают эту ношу?

Люди, прибегающие к насилию, не понимают.

У всех есть оружие. Есть кулаки, есть ноги. Есть твёрдая голова. Даже без специальных инструментов у каждого есть способ ранить другого.

Тот, кто бьёт, тот, кто пинает, не понимает, что у противника есть те же средства, но он выбрал путь не использовать их.

Он не выбрал их, потому что знает, что другому будет больно.

Аки-кун — именно такой человек.

И Санада-кун, наверное, тоже.

Поэтому Санада-кун пытается переложить всё бремя на свою реплику.

— На самом деле ты ведь не хочешь никого бить, правда?!

Даже когда я повысила голос, Аки-кун ничего не сказал.

Он не согласился и не стал отрицать. Потому что он думает о Санаде-куне, он не сказал ничего.

Горло сводит судорогой. Руки и ноги немеют. Голова раскалывается, словно изнутри по ней колотят молотком.

В глубине глаз горячо. Жар такой, что хочется кричать. Середина лба вот-вот раскроется. Волосы встают дыбом. В уголках глаз зарождается смерч. Щёки превращаются в водопад. Подбородок дрогнул, и брызнул ливень.

Ах, нельзя. Нельзя.

Я ведь реплика Сунао.

Глядя на меня, рыдающую навзрыд и без оглядки, как потерявшийся на празднике ребенок, Аки-кун тоже сделал такое лицо, будто вот-вот заплачет.

Он в растерянности протянул руку. Я обхватила эту руку обеими ладонями.

На краю мира, где мы были словно одни, я опустила голову, как в молитве, и закрыла глаза. Крупные слёзы катились по подбородку.

Эй, Бог.

Бог, в которого я даже не верю.

Бог, которого нигде нет.

Прошу, не дай этим рукам сжаться в кулаки.

Если ты видишь эти красивые руки, вырви его из этой жестокой судьбы.

— У тебя добрые руки. Это не руки для того, чтобы бить людей.

Он человек, который открывает дверь тихонько, стараясь не шуметь.

Он человек, который сжимает протянутую руку с опаской, чтобы не повредить. Я не хочу, чтобы на этих руках осталось хоть что-то мучительное.

Раздался голос, похожий на стон:

— Я существую ради Шуи.

— Нет. Ты был рождён, чтобы встретить меня.

Я почувствовала, как над моей головой он затаил дыхание.

Слёзы лились одна за другой. Разлетевшиеся чёрные точки покрывали землю. Даже если жестокое наводнение попытается поглотить меня, слова уже не остановить.

С каких пор это началось?

С каких пор этот человек стал мне настолько дорог?

— Чтобы пойти со мной в зоопарк. Чтобы пойти со мной в парк развлечений. Чтобы пойти со мной на праздник. Чтобы пойти со мной в океанариум. Чтобы пойти со мной в кино.

— Я и не знал, что у нас уже столько планов.

— В следующем году мы и на фейерверк пойдём вместе, обязательно.

Я изо всех сил сжимала руку горько усмехающегося Аки-куна.

Ложь. На самом деле неважно где.

Пусть даже не в этих местах. Пусть это будет тесная кладовка клубной комнаты, или угол в коридоре, или скамейка на заднем дворе, или совсем крошечная обочина с травой.

Пусть даже рядом не будет малых панд.

Лишь бы он улыбался рядом.

— Я понял.

Услышав эти слова, я подняла лицо.

Я ещё не могла до конца понять их истинный смысл. Аки-кун сказал мне, чьи губы всё еще дрожали, словно внушая:

— Я тоже, на самом деле, не хочу никого бить.

— ...Угу.

— Поэтому, убеди её.

Убедить?

— Кого?

Аки-кун улыбнулся мне, шмыгающей носом:

— Айкаву Сунао.

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d• Бусти https://boosty.to/godnessteam

В моём ТГК вся информация по тайтлу: https://t.me/AngelNextDoor_LN