Глава 4 — Синеволосый вор

Глава IV

Синеволосый вор

Свист птиц ворвался в сон тонкими, серебряными нитями. Утреннее солнце, ещё робкое и холодное, просачивалось сквозь мутные, заросшие паутиной окна, разгоняя ночной сумрак золотистыми полосами. За тонкими стенами гудел ветер, и где-то рядом, настойчиво и успокаивающе, шелестела листва.

Я открыл глаза. Не сразу понял, где я. Спросонья взгляд медленно, цепляясь за знакомые предметы, обвёл комнату: тёмные брёвна стен, остывшая печь, серая зола, припорошившая поддувало. Рич спал у окна, на узкой скамье, втиснутой между стеной и столом. Одна его рука безвольно свисала до самого пола, касаясь пальцами пыльных досок, вторая покоилась на лбу.

Рядом тихо, едва слышно посапывала Ари. Она свернулась калачиком, прижавшись ко мне всем телом, будто и во сне искала защиты. Её светлые, чуть растрёпанные волосы разметались по лицу, закрывая глаза и касаясь моей руки. Одна прядь забавно вздрагивала от её дыхания. Я смотрел на неё мгновение — на беззащитность этого спящего лица, на её пальцы, всё ещё сжимающие край моей рубахи — и внутри что-то снова кольнуло.

Осторожно, стараясь не разбудить, я высвободился из её объятий. Она во сне недовольно сморщила нос, что-то пробормотала, но не проснулась, лишь перевернулась на другой бок, подложив ладонь под щёку. Я встал, отряхивая с одежды прилипшие травинки и мелкое сено. Прошёлся по комнате, разминая затёкшие ноги. В камине угли давно потухли, превратившись в горку серого, матового пепла, из которого торчали обугленные головешки. Холод от печи тянуло заметно — огонь умер ещё глубокой ночью.

Я подошёл к двери, отодвинул груду досок, которыми мы забаррикадировались на ночь. Доски с глухим стуком повалились на пол. Я вышел на крыльцо.

Утренний воздух ударил в лицо — чистый, прозрачный, с той особенной, хрустальной свежестью, которая бывает только на рассвете. Ветерок обдал приятным холодом, забираясь под рубаху, заставляя плечи покрыться мурашками и прогоняя последние остатки сна. Лес шумел ровно, убаюкивающе, а высоко в небе, меж редких облаков, уже заливались птицы. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются этим утренним, живительным воздухом.

Сзади послышался скрип половиц, шаркающие шаги, и по спине хлопнула чья-то ладонь.— Ам, доброго утра! — голос Ричарда, хриплый со сна, но с привычной усмешкой.

Я обернулся. Он стоял, потирая затёкшую шею, и кривился — спать на жёсткой скамье было то ещё удовольствие.— Доброго! — ответил я, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Ты решил? Едешь с нами?

Ричард усмехнулся — той самой кривоватой ухмылкой, которую я помнил с детства, хотя сейчас она смотрелась на его измождённом лице почти пугающе.— А что мне ещё остаётся? — он пожал плечами и картинно развёл руками. — Вы без меня и недели не протянете.

— Да что ты! — я невольно хмыкнул, но в голосе против воли проскользнула тёплая нотка. Рич умел выводить из себя, но сейчас его привычная самоуверенность почему-то грела.

— Да, — он сделал шаг ближе, заглядывая мне в глаза с нарочитой серьёзностью. — Тебе напомнить, как кто-то разрыдался, потому что мы не смогли найти дорогу домой? И ревел, пока я не пообещал ему половину своего яблока?

— Нам было по восемь лет! — я почувствовал, как щёки заливает краска, и от обиды ткнул его кулаком в плечо. — И мне тогда здорово влетело, между прочим. Мы пришли домой уже в ночь, отец меня неделю к лесу не подпускал!

— И что? — Ричард отступил на шаг, его улыбка стала шире, хотя в глазах мелькнуло что-то тёплое, настоящее. — Где твой дух приключений, Ам? Мы пережили войну. Пережили! Так скажи спасибо, что вообще живы, а не закончили как… — он запнулся, и улыбка на миг погасла, чтобы тут же вспыхнуть снова, но уже чуть натянуто. — Не закончили как те, кому повезло меньше.

— Ричард! — я не выдержал, голос сорвался, хотя я и пытался его сдержать. В груди вскипело что-то горькое, давно копившееся. — Мы не в сказке! Это не те истории, что Кериос рассказывал в таверне, понимаешь? Там не было… не было такого! — я сжал кулаки, чувствуя, как предательски защипало в носу. — Называй меня трусом, называй как хочешь, но не смей меня осуждать. Не после всего.

Ричард смотрел на меня, и его лицо менялось. Усмешка сползла, уступив место чему-то серьёзному, почти виноватому. Он открыл рот, чтобы ответить, но сзади скрипнула дверь.

— Ам, ты с кем тут разговарива… — сонный, чуть капризный голос Ари оборвался на полуслове. Она стояла на пороге, кутаясь в свой видавший виды плащ, со спутанными со сна волосами и сонными, ещё не до конца проснувшимися глазами. Увидела Ричарда, и глаза её распахнулись, становясь огромными, как у совы. — Ричард?!

Она сорвалась с места быстрее, чем я успел её удержать. Подлетела к нему, вцепилась руками в его куртку и крепко, по-детски отчаянно обняла, уткнувшись лицом ему в грудь. Ричард от неожиданности замер, потом неуклюже, растерянно похлопал её по спине.

— Ты… ты живой… — голос Ари дрожал, она часто заморгала и отступила на шаг. — Ты как тут оказался?

Я молчал, но в моём взгляде, обращённом на Ричарда, читался тот же вопрос.

Ричард вздохнул, провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна и собираясь с мыслями. Его взгляд на миг ушёл куда-то в сторону, в лес, полный теней и невысказанных историй.— Собирайтесь, — наконец сказал он тихо. — По дороге расскажу. Обещаю, расскажу всё.

Я кивнул и помог Ари забраться в седло. Лошадь, отдохнувшая за ночь, нетерпеливо перебирала копытами. Ричард накинул на плечи свой чёрный, видавший виды плащ и зашагал рядом, положив руку на круп лошади. Мы тронулись в путь, оставляя за спиной пустой дом, серый пепел в очаге и ночь, которая, кажется, наконец-то закончилась.

— Всё началось за день до войны, — наконец произнёс он, и голос его звучал глухо, словно он говорил не нам, а дороге под ногами. — Мать как обычно читала нотации. Стояла у печи, помешивала похлёбку и причитала, что я не могу всю свою жизнь шляться черт пойми где, что пора бы уже заняться делом, а не бегать с тобой по лесам, — он кивнул в мою сторону, не поднимая глаз. — Говорила, что Ферлен согласен взять меня в подмастерья, что это честь, что другие парни мечтают о таком месте. А я… я разозлился.

Он замолчал на мгновение, сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.

— Я наговорил ей гадостей. Сказал, что она меня не понимает, что я не хочу всю жизнь сидеть в канцеляриуме за свитками, что я сам решу, кем быть. Хлопнул дверью так, что с полки упала крынка. И ушёл. Ни то чтобы это было чем-то новым, я так делал и раньше — ночевал в нашем домике в лесу, дулся, а через день возвращался, и мать делала вид, что ничего не случилось. Но в этот раз… — он сглотнул, и кадык резко дёрнулся под обветренной кожей. — В этот раз я всё равно чувствую, что бросил её. Что последние слова, которые она от меня услышала, были грубостью.

— Ночь я провёл в нашем домике, — продолжал Ричард, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Там было холодно, я забился в угол, накрылся старой дерюгой и долго не мог уснуть — злился, придумывал, как буду жить один, назло всем. А под утро меня разбудил вой. Такой пронзительный, что я подскочил, думая, что это волки. Но звук шёл со стороны города. Я быстро оделся, накинул куртку и помчался, даже не завязав шнурки.

Он замолчал, и в тишине стало слышно только мерное цоканье копыт по твёрдой земле да его дыхание — частое, сбитое, будто он до сих пор бежал к тому горящему городу.

— Когда я выбежал на поля перед стенами, солнце только начинало вставать. И в его розоватом свете я увидел… — голос Ричарда дрогнул, но он справился с собой. — Крыши. Все крыши горели. Оранжевое пламя поднималось к небу, и дым был такой густой, что закрыл полгоризонта. Я бежал, я никогда в жизни так не бежал. Ворота были выбиты, на улицах… — он мотнул головой, отгоняя видение. — Я не буду рассказывать, что я там видел. Не сейчас.

Он снова замолчал, сбивая ногой придорожный камешек.

— К своему дому я пробирался дворами, — продолжил Ричард, и его голос звучал глухо, будто он рассказывал не нам, а самому себе, вороша угли давно потухшего костра. — Наша улица… её почти не тронули. Там нечего было жечь, дома бедняков — глина да солома, огню там разгораться не с чего. Но наш дом…

Он запнулся, провёл ладонью по лицу, стирая невидимую паутину. Мы с Ари молчали, боясь спугнуть эту исповедь.

— Стены ещё стояли, — заговорил он снова, и голос его сел почти до шёпота. — Но крыша провалилась внутрь, и из окон валил дым — чёрный, густой, с искрами. Я кричал, звал её, хотел кинуться внутрь, разгребать головешки руками, если понадобится. А потом услышал за спиной шаги и гортанную речь — реалийцы обходили улицу, добивали раненых или просто искали, чем поживиться. Я замер, вжался в стену соседского сарая, а когда они прошли мимо, не разбирая дороги, — бросился прочь, в переулки, в подворотни, не разбирая пути, пока лёгкие не начали гореть огнём.

Мы с Ари поникли. Воспоминания о том страшном дне снова нахлынули, сжали грудь ледяной рукой. Я чувствовал, как Ари вздрогнула и прижалась к моей спине крепче.

— Вернувшись в лесной домик, я долго не мог заснуть, — Ричард покачал головой, глядя куда-то в сторону, в тени деревьев. — Сидел у окна, сжимая в руках отцовский охотничий нож, и смотрел на тёмный лес. Каждый шорох казался шагами, каждый крик ночной птицы — сигналом. Думал, что делать, как быть, куда идти. Мать… её, наверное, уже нет. Дом сгорел. Друзья кто где. Я чувствовал себя последней крысой, что уцелела в пожаре и теперь мечется в поисках норы.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Дорога под ногами мягко пружинила, усыпанная пожухлыми листьями.

— Ближе к утру я всё-таки задремал — сидя, прислонившись спиной к стене. А проснулся, когда солнце стояло уже в зените. И первая мысль была: надо вернуться. Нельзя просто так уйти, ничего не попытавшись. Может, кто-то ещё прячется в городе. Может, мать… — он сглотнул. — В общем, я решил ещё раз сходить. Рискнуть.

Он усмехнулся — криво, почти зло.

— Ты же знаешь, я с детства лазил по крышам и стенам, как кошка. Никто лучше меня не знал всех щелей в крепостных укреплениях. Дождался сумерек и пробрался в город через старый водосток у восточной стены — тот, что мы в детстве использовали, чтобы убегать купаться на реку, помнишь? Я кивнул, хотя в горле стоял ком.

— Реалийцев в городе было много, но они обживались, чувствовали себя хозяевами. Посты стояли только у главных ворот да у церкви, где держали пленных. Я двигался тенями, перебежками, по задам. Хотел пробраться к нашему пепелищу, может, найти хоть что-то — заначку отцовскую, документы, мамин платок… Но по пути увидел палатки. Обозные, чуть поодаль от основных казарм. Там суетились какие-то обозники, грузили ящики, но одна палатка стояла чуть на отшибе, и вход в неё никто не охранял. Я подумал: а вдруг там есть еда? Или оружие? Голод — не тётка, а с пустыми руками далеко не уйдёшь.

Он вытащил из-под плаща кинжал в ножнах — длиной почти с предплечье, с искусной гравировкой на рукояти: переплетённые виноградные лозы, похожие на те, что украшали мой меч. Лезвие тускло блеснуло на солнце.

— Я заглянул внутрь — никого. Внутри оказался какой-то офицерский скарб: походная кровать, сундук, на столе карты и бумаги. А на сундуке — этот кинжал и плащ. Чёрный, почти новый, только сзади немного подпалённый. Я схватил и то и другое, прижал к груди и уже хотел выскользнуть, как вдруг услышал шаги снаружи и голоса. Они говорили по-реалийски, быстро, я разобрал только «проверить» и «живо». Я метнулся в угол, за сундук, затаился. В палатку вошли двое, начали что-то искать, перебрасываясь фразами. Один подошёл к сундуку, открыл его, и я увидел его сапоги в двух шагах от себя. Сердце колотилось так, что, казалось, они его услышат. Потом он что-то сказал другому, они засмеялись и вышли. Я выждал, считая удары пульса, и, когда стихло, выскользнул наружу и побежал — со всех ног, не разбирая дороги, слыша только, как сзади вдруг закричали: заметили? Или просто показалось? Я нырнул в развалины, прополз по крышам, и только через час, когда стемнело окончательно, решился снова спуститься на землю.

Он перевёл дыхание, поправил плащ на плечах.

— Весь оставшийся день до полуночи я прятался по чердакам и подвалам, боясь высунуть нос. А в полночь… — Ричард запнулся, взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное. — А в полночь я оказался на главной площади.

Я застыл. Сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, гулко отдаваясь в висках. Перед глазами пронеслись обрывки того, что я так старался забыть: эшафот, доски, кровавая улыбка отца, глухой звон лезвия. Ари сжала мою руку так крепко, что ногти впились в кожу.

— Я не знал, что меня туда приведёт, — тихо продолжил Ричард, глядя куда-то мимо меня. — Просто бродил по городу, а потом вышел на площадь. Там было светло от факелов. На эшафоте стоял палач с топором, а перед ним на коленях лежал человек, привязанный к доске. Я сначала не понял, кто это, а потом он поднял голову и посмотрел в толпу. И улыбнулся. Кому-то в первом ряду. А потом лорд махнул рукой, и палач ударил. Я зажмурился, но звук… этот глухой, мокрый звук я не забуду никогда. Когда открыл глаза, палач уже поднимал за волосы голову твоего отца, показывая толпе. Я стоял за углом пекарни и смотрел на это, не в силах пошевелиться. А потом услышал шаги патруля и побежал. Просто побежал, как пёс, поджав хвост.

Тишина повисла над нами тяжёлым одеялом. Ари всхлипнула, уткнувшись лицом мне в спину. Я смотрел на Ричарда и чувствовал, как внутри всё сжимается от боли, но вместе с ней — странная, тихая благодарность. Он видел. Он не забыл. Он пришёл, чтобы рассказать.

— Ам… — начал Ричард, и голос его сорвался. — Мне жаль. Я… если бы я мог помочь… если бы я тогда что-то сделал…

— Всё нормально, — перебил я, и мой голос прозвучал хрипло, но ровно. — По крайней мере, теперь. В смысле, я смирился. Пришлось. Всё хорошо.

Это была неправда. Ничего не было хорошо. Но говорить об этом дальше — значило разбередить рану, которая и так не заживала. Ричард кивнул, понимая.

— Что дальше было? — спросил я, чтобы прервать гнетущую паузу.

— А дальше… — он вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая тени прошлого. — Я понял, что в городе мне делать нечего. Помочь никому не могу, сам лишь рисковал зря. И решил идти на север. Думал: может, встречу кого из наших. До короля же не могло не дойти известие о нападении, значит, должны были прислать войска. Я шёл и шёл, держась подальше от больших дорог, питался чем придётся — ягодами, кореньями, пару раз ставил силки на зайцев, как ты меня учил когда-то. И через несколько дней вышел к нашему лагерю. К тому самому, что вы видели.

— Мы видели, — тихо сказал я. — Он теперь пуст. Только мёртвые остались.

Ричард кивнул, и его лицо омрачилось.

— Да. Я никогда не думал, что увижу сражение в живую. До того дня война была для меня чем-то далёким, как в тех балладах, что пел Кериос в таверне. А тут… Признаться, это было захватывающе. Жутко, страшно, но захватывающе. Трупы, вороны, запах гари — и над всем этим такая оглушительная тишина, что в ушах звенит. Я обошёл лагерь, посмотрел на тела, на остывшие костры, на опрокинутые повозки. И пошёл дальше на север.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Тракт уходил вдаль, теряясь в дымке у горизонта. Ветер шелестел в придорожных кустах, и этот звук казался единственным живым в целом мире.

— Так я и брёл, — продолжил Ричард, пожав плечами. — Неделя за неделей. Ноги стёр в кровь, плащ этот хоть как-то спасал от холода по ночам, а кинжал — от голода, когда удавалось подстрелить дичь. Встречал других беженцев — кто шёл на север, кто на запад, кто просто сидел у дороги и смотрел в пустоту. Мы перебрасывались парой слов и расходились. А несколько дней назад наткнулся на эту лачугу у леса. Решил, что переночую в ней, а утром пойду дальше. И вот — встретил вас.

Он остановился, положил руку на круп лошади, и мы все трое замерли на мгновение, глядя друг на друга. Трое детей, переживших ад. Трое, у которых никого не осталось, кроме друг друга.

— Зато мы опять вместе, — тихо сказала Ари, и в её голосе прозвучала та детская, но удивительно твёрдая решимость, которая уже не раз меня удивляла.

Ричард усмехнулся, и на этот раз его улыбка была почти настоящей.

— Выходит, что так. Компания ещё та — вор, кузнец и маленькая травница. Долго ли мы протянем?