Глава 3 — Чай и нотки уюта

Глава III

Чай и нотки уюта

Тракт оказался относительно безопасным. Подкованные ноги нашей лошади мерно постукивали по крупному, укатанному булыжнику, и этот звук стал первым знаком возвращения к какому-то подобию порядка. Дорога вилась меж холмов, поросших жухлой осенней травой, и редких перелесков. За несколько часов пути мы встретили только пару крестьянских повозок, гружённых снопами сена. Мужики в посконных рубахах с безразличным, усталым видом покосились на нас — двух оборванных подростков на одной лошади с непривычно дорогим мечом на боку — и, не задавая вопросов, проехали мимо, оставив за собой сладковатый запах сухой травы и конского пота.

Ариена, кажется, понемногу отходила от кошмара поля боя. Сидя передо мной в седле, она начала оживлённо вертеть головой, разглядывая пролетающих сорок, стайку взмывших с придорожного куста воробьёв, далёкие дымки над фермами. Её спиной я чувствовал, как напряжение в её плечах потихоньку отпускает.— Ам, а что будет, когда мы доедем до столицы? — спросила она, закинув голову назад так, что её светлые, растрёпанные волосы коснулись моего подбородка.Я на мгновение задумался, глядя на уходящую вдаль ленту дороги. Вид её, пустой и мирной, был обманчив.— Пока не знаю, — честно ответил я, поправляя поводья. — Думаю, приедем, нужно будет найти хоть какое-то жильё. Крышу над головой. Потом… потом посмотрим.— Я хочу посмотреть на Эльфийский городок! — с внезапным, детским воодушевлением воскликнула она, оборачиваясь ко мне. Её глаза, ещё недавно пустые, теперь блестели любопытством. — Я читала в нашей библиотеке, что в столице есть Зелёный квартал, его так и называют — Эльфийский городок. Там, писали, деревья растут прямо сквозь крыши домов, а вместо улиц — аллеи, и всюду фонтаны из белого камня, и светлячки в фонарях… Там должно быть очень-очень красиво. Как в сказке.Её голос звенел от мечты, и на миг мне самому захотелось представить эту сказку — чистую, яркую, без запаха гари и крови.— Давай сначала разберёмся со всеми насущными проблемами, — мягко, но настойчиво сказал я, — а уже потом будем рассматривать город. Нужно найти еду, безопасное место…— Ну-у-у… — она протяжно надула губы, явно разочарованная моим прагматизмом. — Я всегда об этом мечтала. Очень-очень. Ещё дедушка говорил, что там поют фонтаны.— Я понимаю, — я вздохнул, и моя серьёзность, казалось, на миг омрачила её порыв. — Но, как видишь, сейчас есть дела поважнее сказок. Нужно выжить. Чтобы потом, однажды, ты могла послушать эти фонтаны.

Она не стала спорить, лишь тихо «хмыкнула» и снова уткнулась в дорогу, но уже без прежней обиды. Мы ехали молча, и лишь ветер шелестел в поблёкшей листве придорожных клёнов. Солнце начало клониться к западу, отбрасывая длинные, косые тени. Усталость, притушённая адреналином, начала медленно и неуклонно накапливаться в мышцах. Спина ныла от непривычной долгой езды, а веки становились тяжёлыми.

Впереди, у развилки, где королевский тракт пересекался с меньшей, грунтовой дорогой, ведущей в сторону лесистых холмов, показался одинокий придорожный камень-указатель, почти полностью скрытый плющом. Рядом с ним, у самой кромки леса, виднелось низкое, длинное строение с пошатнувшейся соломенной крышей — походило на заброшенный постоялый двор или большую лесную сторожку. Окна были тёмными, но из трубы поднималась тонкая, едва заметная струйка серого дыма, которая тут же растворялась в прохладном вечернем воздухе. Место выглядело безлюдным, но обжитым. И главное — оно было в стороне от открытой дороги.

Я почувствовал, как сердце забилось чаще. Это был шанс. Риск, конечно, но и возможность передохнуть под крышей, а не на сырой земле. Я легонько потянул поводья, направляя уставшую лошадь по грунтовке.— Куда мы? — тут же встрепенулась Ари.— Вон туда, — кивнул я в сторону строения. — Надо передохнуть. И посмотреть, можно ли там… заночевать.Она не ответила, лишь крепче сжала пальцами край седла. Её взгляд, полный новой, настороженной надежды, был прикован к домику у леса, который на фоне багровеющего неба казался теперь и прибежищем, и новой загадкой.

Дом в близи казался еще более разрушенным. Стена которая заросла диким виноградником, среди листьев которого была видна деревянная дверь. Из окна торчал ствол проросшей липы.

Дверь поддалась с тихим, жалобным скрипом. Мы втянулись в прохладный полумрак, и я сразу же прислонился к грубой древесине, переводя дух. Руки дрожали — не от страха, просто тело, вымотанное до предела, больше не слушалось.

— Никого нет, — крикнул я Ари, привязывающей лошадь у покосившегося навеса. — Но, по всей видимости, не так давно.

— Почему? — она обернулась, и в её голосе сквозь усталость пробилась тревога.

— В печи тлеют угли, — спокойно, насколько мог, объяснил я. — Тут кто-то был. Может, ушёл, может, вернётся. Нужно подпереть дверь.

Я огляделся. В углу стоял сгнивший шкаф. Пару ударов ногой по боковине, треск сухой древесины — и доска обломилась, а вся конструкция сложилась набок с тяжким стоном. Я перенёс эту груду досок к порогу и завалил ею дверь, втиснув под ручку и в щель под полотном. Вышло неидеально, но внушало надежду.

— Вроде держится, — сказал я, присаживаясь на пыльную скамью у стола. Каждое движение отдавалось ломотой в мышцах. — А если нет, ночью грохот разбудит.

Ари молча кивнула, завершая узел на поводе. Её движения были точными, но медленными — усталость брала своё. Она прошлась по единственной комнате, её взгляд скользил по полкам, заглянул в нишу у печи. Через минуту она вытащила оттуда довольно большой, покрытый пылью, но целый глиняный горшок.

— Я не надолго, — сказала она, уже направляясь к двери. Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать её намерение.

— Куда? — голос прозвучал резче, чем я планировал. Старая, едкая тревога сжала желудок.

— Травы собрать. Рядом, у ручья, я по дороге заметила. — Она говорила тихо, но уверенно, глядя мне прямо в глаза. В её взгляде не было ребячьего вызова — лишь упрямая решимость сделать что-то полезное. — Дедушка учил. Нам нужен чай. Он… он не насытит, но поможет уснуть. И не свалиться с ног.

Я хотел запретить. Каждая клетка тела кричала, что выпускать её из виду — безумие. Но в её ровном голосе была та самая практичность, которой мне сейчас так не хватало. Она не просила разрешения. Она сообщала о своём решении. И, чёрт побери, она была права.

Я сжал челюсти, кивнул. Одним резким движением отодвинул одну из верхних досок у двери, создав узкую щель.— Четверть часа. Не больше. Не уходи дальше, чем слышно голос. И свисти, если что.Она кивнула, быстро проскользнула наружу и исчезла в сгущающихся сумерках.

Эти полчаса (она соврала про четверть часа, я считал каждую минуту) тянулись мучительно. Я сидел на скамье, не сводя глаз со щели в двери, рука лежала на рукояти меча. Каждый шорох снаружи заставлял сердце биться чаще. В голове проносились самые дурацкие сценарии. Я ненавидел эту свою беспомощность, эту парализующую зависимость от того, вернётся ли она.

Она вернулась. Тихо постучала в дверь, я отодвинул доску. Она вплыла внутрь, холодная, с прилипшими к платью сухими травинками, но с полным горшком каких-то растений. На её бледном лице было странное выражение — усталое, но удовлетворённое.

— Пустырник, немного мяты и иван-чая, — перечислила она, ставя горшок на стол. Пальцы у неё были красными от холода, но движлись уверенно. Она стряхнула с листьев песок, аккуратно разделила стебли. — Дедушка говорил, такой отвар снимает дрожь. После… после сильного испуга.

Она не смотрела на меня, сосредоточившись на своём деле. Нашла в углу закопчённый, но целый жестяной чайник, сполоснула его остатками нашей воды. Развела тлеющие угли в печи небольшим поленом, поставила чайник греться. Всё это она делала молча, с сосредоточенным видом человека, выполняющего важную, знакомую работу. В её действиях не было паники, не было и той детской восторженности, с которой она могла бы делать это в мирное время. Была лишь необходимость и знание, как её удовлетворить.

Я молча наблюдал, чувствуя, как внутри бушует странная смесь — облегчение, что она вернулась, и какая-то глупая, неуместная в этот миг зависть к её способности просто делать что-то полезное, пока я сидел, скованный собственными страхами.

Когда в хижине поплыл горьковато-травяной запах, она налила отвар в найденную кружку и протянула мне.— Пей. Пока горячий.

Я взял. Пар обжёг губы. Вкус был крепким, землистым, с лёгкой мятной ноткой. Я выпил большими глотками, и почти сразу почувствовал, как по телу разливается густое, тяжёлое тепло, ослабляя дрожь в коленях и сжимая веки. Это не было волшебством. Это было просто действие правильной травы, собранной умелыми руками.

Ари села напротив, держа свою кружку в обеих ладонях, и пила маленькими глотками, глядя куда-то мимо меня, в темноту угла. Мы не разговаривали. Не было сил и, честно говоря, нужды. Она сделала то, что могла. И в этом простом действии — в этом горьком чае, сварённом в заброшенной лачуге, — было больше понимания и поддержки, чем в любых словах. Она не пыталась меня «починить» или развеселить. Она просто пыталась сохранить нас обоих — единственным способом, который знала.

Я встал с прогнувшейся скамьи, кости похрустывали от усталости. Нашёл в углу, под слоем пыли, охапку сухого, пахнущего пылью и летом сена — чья-то старая постель. Расстелил его на грубом деревянном настиле у стены, подальше от окна. Лёг, и тело с благодарностью утонуло в жёсткой, но хотя бы не холодной подстилке. Травяной отвар делал своё дело — мысли путались, веки наливались свинцом.

Ари, бесшумно убрав чашки на выступ печи, легла рядом. Она не спрашивала. Просто пристроилась, прильнув к моему боку, как к источнику тепла, свернулась калачиком и уткнулась лбом в мой бок, под ребро. Её дыхание было ровным, а рука, закинутая через мою грудь, держалась за складку моей рубахи с тихим, цепким упрямством. Я не отстранился. Это прикосновение не было нежностью — это был якорь, простой и понятный способ убедиться, что мы оба здесь, в относительной безопасности. Спустя несколько десятков минут её дыхание стало глубже, ровнее, появилось лёгкое, мирное посапывание. И под этот звук, под тяжесть её руки, моё собственное сознание начало медленно сползать в тёмную, благословенную пустоту.

Хруст. Звук был резким, сухим, как кость, сломанная в тишине. Он пронзил слои полудрёмы, и я открыл глаза ещё до того, как мозг осознал угрозу. Всё внутри мгновенно натянулось струной. Я не дёрнулся, лишь чуть приподнялся на локте, пальцы уже ползли к рукояти меча, лежавшего между мной и стеной.

В углу комнаты, в самом густом пятне тени за дверью, стояла фигура. Человекоподобная, но в неподвижности этой было что-то чуждое, выжидающее. Она медленно, очень медленно делала шаг в нашу сторону, стараясь не шуметь. Лунный свет из окна упал на сапог, заляпанный грязью.

— Ам? — прозвучал шёпот. Голос был хриплым от напряжения, но… до боли знакомым. — Амулиос, ты?

Ледяная хватка страха в груди вдруг треснула. Я сел, всматриваясь в темноту.— Рич? — голос сорвался у меня сдавленно, будто я давно не говорил. — Ричард? Ты живой?

Тень в углу замерла, затем сделала ещё шаг, выходя в полосу света. Это был он. Грязный, исхудавший, с огромными синяками под глазами, в разорванной рубахе и потёртой куртке, но Ричард. Мой друг, с которым мы бегали с деревянными мечами.— Я-то да, — он прошептал, и в его голосе прорвалось что-то вроде смеха, но без единой веселой ноты. — А вы-то как? Вас же… вас со всеми в церковь сгребли. Я думал…

— Долгая история, — перебил я, уже пытаясь осторожно высвободиться из объятий Ари. Но едва я пошевелился, она, спящая, с тихим недовольным «ффрх» вдохнула и сжала меня ещё сильнее, уткнувшись носом в рубаху. Её брови нахмурились во сне.

Ричард, всё ещё стоя в двух шагах, наблюдал за этой сценой. Я увидел, как угол его грязного рта дёрнулся.— Я вижу, — тихо произнёс он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, кроме изнурённой осторожности