Глава 2 — После пламени

Глава II

После пламени

Ночной лес не был безопасным местом, но он все же куда безопасней захваченного города. Уханье совы и треск сверчков давали уму умиротворение и спокойствие. Уставшая Ариена мирно посапывала, а я все никак не мог заснуть. Видеть смерть и причинять ее — две разные вещи. При одном воспоминании об убийстве рыцаря меня выворачивало наизнанку. А раньше все было куда проще. Раньше мы с Ричардом представляли, как сражались в выдуманных войнах, проходя сквозь толпы врагов. Бегали с деревянными мечами, рубили кустарники крапивника, представляя, что это оборотни и упыри. Ричард и я могли долго гулять по этому лесу. Мы знали каждую тропинку и каждый овраг на несколько миль вокруг города. Лес был очень древний, и тут не редко можно было найти руины друидских святилищ.

Чуть дальше по старой тропе, сейчас уже непроходимой в темноте, находилась Золотая рощица. Редкое явление, по крайней мере на этом континенте. Белоснежные деревья с ярко-желтыми листьями, которые окружали большое серебряное древо. Там не водились волки, не заходила нечисть. Это было, наверное, одно из самых безопасных мест в мире. Теперь же и оно казалось частью другого, навсегда утраченного измерения — как запах свежего хлеба из пекарни или звук молота отца по наковальне.

Я встал, стараясь не скрипнуть сапогами по мелкому камню. Огляделся — никого, только темные, молчаливые громады деревьев, чьи кроны терялись в чернильной гуще неба. Изредка сквозь разрывы в листве проглядывали холодные искры звезд. Воздух был влажным и густым, пах прелой листвой, хвоей и далеким, едва уловимым дымом — призраком того, что мы оставили позади.

Прошелся вокруг нашего маленького убежища — неглубокой каменной ниши в склоне холма, укрытой спутанными кустами ежевики и репейником. Глубина ее была шагов двадцать, не больше. Внутри, на подстилке из сухого папоротника, спала Ари. Снаружи, привязанная к низкому суку, стояла лошадь. Она медленно жевала пучок пожухлой травы, и в темноте был слышен только ровный, мягкий хруст. Шерсть ее казалась матовой, почти сизой в лунном свете, пробивавшемся в одном месте сквозь чащу.

Подошел к ней ближе. Лошадь насторожила уши, но не дрогнула. Я протянул руку, провел ладонью по ее теплой, твердой шее, ощутил под пальцами жесткую гриву, спутанную от бега и пота. От этого простого, живого тепла стало чуть спокойнее. Сорвал с низкой ветки несколько темных, сморщенных ягод паслена и протянул ей на открытой ладони. Животное обнюхало предложение, лениво взяло губами, и снова послышался тихий хруст. Я просто стоял так, прислонившись лбом к ее боку, слушая размеренное дыхание и биение большого сердца где-то внутри. Этот звук был якорем, единственной точкой опоры в качающемся мире. Взгляд сам блуждал по окружающему мраку, выхватывая знакомые очертания: кривой ствол старого вяза, похожий на сгорбленную спину, черный провал между двумя скалами, откуда веяло сыростью, серебристую нить ручья чуть пониже.

Я кивнул сам себе, словно получив приказ, и осторожно отвязал поводья от сука. Лошадь беспокойно переступила копытами, но последовала за мной на несколько шагов в сторону от убежища. Привязал ее снова, уже к корням поваленной бурей сосны, которые в темноте походили на скрюченные, окаменевшие пальцы. Нужно было найти хоть что-то съедобное. Память возвращала обрывки знаний: отец показывал, какие грибы можно брать, а какие обходить стороной; мать учила различать ягоды. Но в черно-синем сумраке ночного леса все формы сливались, теряли очертания, становились чужими и потенциально опасными.

Тропинка, по которой мы прибрели сюда, терялась в зарослях папоротника. Я двинулся вдоль ручья, туда, где деревья расступались, образуя небольшую поляну. Под ногами хлюпала влажная земля, пропитанная водой от родника. Воздух здесь пах сильнее — сырой глиной, мхом и чем-то горьковатым, будто полынью. Лунный свет, чуть ярче здесь, выхватывал из мрака причудливые коряги, покрытые бархатистым лишайником, и тяжелые, поникшие шляпки несъедобных, как я смутно помнил, поганок. Они торчали из земли, как бледные, скорбные лица.

Я присел на корточки, вороша влажную подстилку из хвои. Пальцы наткнулись на что-то твердое и круглое — шишку. Выбросил ее в сторону. Снова копался в холодной, липкой земле. Нашел несколько твердых, сморщенных желудей. Сунул в карман плаща — на крайний случай, для лошади, хотя сомневался, станет ли она есть. Потом глаза различили в тени у корня ели темные бусинки. Черника. Сердце ёкнуло. Но, подползя ближе, я увидел, что ягоды были мелкими, сухими, явно оставшимися с прошлого лета. Собрал горсть — они рассыпались в руке, оставляя на ладони темно-лиловый, горьковатый сок. Попробовал одну. Кислая пустота и пыльный привкус. Но это была еда. Собрав еще немного, завернул их в большой лопуховый лист, сделав некое подобие кулечка.

Ручей журчал тихо, нашептывая что-то на своем вечном языке. Я спустился к самой воде, ощутив холодную влагу, просачивающуюся сквозь прохудившиеся ботинки. Хотел напиться, но вспомнил слова Менвира о чистоте лесной воды. Зачерпнул ладонями, вгляделся — в темноте ничего не разобрать, но вода пахла свежестью и камнем. Сначала лишь смочил губы, потом, не в силах терпеть жажду, сделал несколько мелких глотков. Холодная влага обожгла горло, но была такой желанной, что я пил, пока не свело скулы.

Подняв голову, я замер. На другом берегу, между стволами, мелькнул слабый зеленоватый огонек. Потом еще один. Светлячки. Они плыли в воздухе медленно, беззвучно, словно капли фосфоресцирующего дождя. Какое-то время я просто смотрел на этот тихий, неземной танец. Это было красиво. И от этой красоты, такой не к месту в моей новой жизни, стало еще более одиноко и горько.

В кармане лежал ржавый нож, а в руках — жалкий сверток с прошлогодними ягодами. Этого не хватит. Нужно идти дальше, глубже, но страх оставить Ари одну и незнание этих мест за пределами знакомых троп сковывали. Я остался стоять на коленях у воды, слушая лес. Каждый шорох казался шагом, каждый треск сучка — сигналом. Но это были лишь ночные звери, ветер в вершинах и собственное бешено колотящееся сердце.

В конце концов, я разжал закоченевшие пальцы, встал и побрел обратно, к темной щели в скале, оставляя за спиной мерцающий ручей и тихую, равнодушную красоту светлячков. Я нес с собой не еду, а лишь еще одно доказательство нашей беспомощности, завернутое в широкий зеленый лист.

Вернувшись к нашей пещерке и сложив свои не богатые находки к дальней стене, я снова попытался заснуть. Долго пролежав, поворочевшись и стряхивая всяких жуков с меня, все же это удалось сделать.

На утро меня разбудила Ариена. Она была голодна и я дал ей то что собрал ночью, этого конечно же не хватит для того чтобы насытится. Но другого все равно нет.

После этого беззвучного и тощего завтрака мы снова отправились в путь. Небо затянулось свинцовыми тучами, и вскоже полил проливной, холодный дождь. Он хлестал по лицу, заливал глаза, мгновенно промочив нас до нитки. Но странным образом эта ледяная струя взбодрила, смыла липкую апатию ночи. Мы с Ари, мокрые и дрожащие, на миг переглянулись, и в её взгляде мелькнуло что-то, кроме ужаса — упрямая решимость просто двигаться дальше.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Выбравшись к знакомому извилистому берегу Аурлина, мы увидели реку мутной и вздувшейся от ливня. Без слов, понимая друг друга с полусмотра, мы спешились. Вода была ледяной, обжигающей, но мы вошли в неё, срывая с себя лохмотья одежды. Мы молча терли кожу песком и плоскими речными камнями, сдирая с себя не просто грязь, а корку месяцев плена — призрачный запах сырости, страха и крови, въевшийся в поры.Я нырнул с головой, и на миг мир оглох, осталась только ледяная, чистая темнота. Это было почти как рождение заново.

Мы двигались вдоль реки, держась её течения, как самой надёжной нити. К вечеру, продираясь сквозь прибрежные заросли ивняка, мы наконец вышли к мосту Королевского тракта. Мощёная дорога, широкая и пустынная, уходила в обе стороны, теряясь в сгущавшихся сумерках. Сам мост, сложенный из тёмного, почерневшего от времени камня, аркой перекидывался через бурлящий теперь Аурлин. Место было открытое, как ладонь, и от этого мурашки бежали по спине. Я не знал, как далеко успели продвинуться реалийские войска, но каждый шаг по этой дороге мог быть последним. Открытая местность не оставляла шансов на скрытность.

Перейдя мост быстрым, нервным шагом, мы свернули с тракта, углубившись в редкий лесок. Мы ехали теперь параллельно дороге, в нескольких сотнях метров от неё, прячась за стволами и прислушиваясь к каждому звуку — скрипу телеги, ржанью коня, далёким окрикам. Но царила тревожная тишина.

К вечеру лес начал редеть, стволы становились реже, и в конце концов мы оказались на краю поля. Вернее, того, что от него осталось. Это было поле битвы.

Воздух здесь был другим — густым, тяжёлым, пропитанным сладковато-приторным запахом разложения и гари. Земля, утоптанная тысячами сапог и копыт, представляла собой месиво из грязи, пепла и чего-то тёмного, въевшегося в почву. Повсюду, куда падал взгляд, лежали груды тел. Они уже не походили на людей, скорее на сброшенные, истёртые куклы в потрёпанной синей эльфарионской и оранжевой реалийской униформе. Лица, обращённые к серому небу, были серыми же, восковыми. Вороны, жирные и наглые, важно расхаживали между ними, время от времени срываясь с карканьем. Мелькали шустрые тени полевых крыс.

Мы остановились, замерши. Лошадь беспокойно зафыркала, упираясь. Я слез, привязал поводья к обугленному столбику возле одной из немногих уцелевших палаток — её брезент был пробит и хлопал на ветру. Ариена, не слезая с седла, схватила меня за рукав, её пальцы впились в ткань.

— Уедем. Пожалуйста, Ам, уедем отсюда сейчас же, — её шёпот был полон настоящего, детского ужаса.

— Нам нужно оружие. Хотя бы какое-то, — ответил я, и мой собственный голос прозвучал чужим и плоским.

Я надеялся отыскать хотя бы сломанное копьё, забытый топор.

Обойдя несколько разграбленных и опрокинутых палаток, я забрёл в одну, побольше. Внутри царил хаос: перевёрнутый стол, разбросанные свитки, осколки стеклянных пузырьков. На столе, придавленный своим же телом, лежал человек в расшитом кафтане, теперь безнадёжно испачканном. Лицо его было обезображено ударом, вероятно, топора. Капитан, или кто он там был. Но в его окоченевшей руке, сцепленной в последней судороге, был зажат меч. Не простой солдатский тесак, а длинный, изящный клинок в потёртых, но добротных ножнах.

Содрогаясь от отвращения, я наступил на предплечье трупа и, услышав тихий, сухой хруст, разжал его пальцы. Меч упал на грязный половик. Я поднял его, а затем и ножны. Меч был тяжёл, почти в половину моего роста, но баланс чувствовался идеальный. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь прорванный брезент, можно было разглядеть узор на эфесе и гарде — тончайшая золотая инкрустация в виде виноградной лозы. На ромбовидном навершии была высечена звезда, а в её центре, словна капля застывшей крови, сверкал небольшой красный камень.

Я надел ножны на пояс, с непривычки неуклюже застегнув портупею, и вложил клинок в устье. Он вошёл с тихим, влажным шуршанием кожи. Сделав два шага к выходу, я замер.

В десяти шагах от палатки, склонившись над одним из тел, копошилось существо. Оно было похоже на лысого, исхудавшего до скелета человека, передвигающегося на двух ногах, но движения его были угловатыми, резкими, как у паука. Моя рука сама потянулась к рукояти. Меч с лёгким звоном вышел из ножен. Звук заставил существо резко повернуть голову.

Лицо. Безносая маска с ввалившимися глазницами, в которых белели мутные, слепые глаза. Пасть была растянута в неестественной гримасе, и из-под отвисшей верхней губы торчали два желтоватых клыка, почти достававших до того места, где должен быть нос. В памяти всплыли строчки из пыльного фолианта городской библиотеки, которые я когда-то листал от скуки: «Гули — падальщики, легко спутать с человеком на расстоянии. Стайные. Опасны.»

Существо шипяще-захрипело и бросилось на меня, его длинные руки с когтями вцепились в воздух. Я, не думая, наотмашь взмахнул мечом. Удар пришёлся чуть ниже шеи, клинок, к моему удивлению, вошёл в плоть страшно легко, рассекая её до самой грудины. Тёплая, тёмная кровь брызнула мне на руки и лицо. Тело гуля рухнуло, затрепыхавшись в последних конвульсиях. Отвращение и дикая, первобытная ярость поднялись во мне комом. Я развернулся и бросился бежать к лошади.

К моему ужасу, их уже успели окружить. Четыре таких же твари, привлечённые запахом живого, медленно, крадучись сжимали кольцо вокруг перепуганной лошади и Ари, которая сидела на ней, окаменев, с беззвучным криком на губах. Я с рёвом врезался в эту группу, делая неловкие, широкие рубящие удары. Одному удалось отсечь костлявую руку, и та упала на землю, ещё шевеля пальцами. Остальные трое с шипением бросились на меня. Я отчаянно размахивал мечом, чувствуя, как он снова и снова находит цели, вонзаясь во что-то мягкое и хрустящее. Два гуля рухнули, и на мгновение путь к лошади оказался свободен. Я подскочил, одним ударом перерубив привязь, и почти швырнул Ари в седло, прежде чем сам вскочить на лошадь позади неё. Лошадь, почуяв свободу и запах смерти, рванула с места, сбивая с ног последнего тваря, и мы понеслись прочь от этого поля смерти, оставляя позади лишь шелест крыльев воронья и тихий, отвратительный хруст.