Глава 1 — Начало
Афганский лагерь моджахедов, дорога Кундуз–Баглан. Сентябрь 1986 года
---
Закатное солнце висело над гребнями гор, тяжелое и раскаленное, как только что выплавленная пуля, готовая сорваться вниз. Воздух над лагерем дрожал от жары, превращаясь в густую марево, в котором смешивались едкие запахи: приторная гарь недавнего боя, жирный дух баранины, тлевшей на углях, и кисловато-сладкий смрад немытых тел, пропитавших пыльную ткань палаток. Шестнадцатилетний Орфей Элевтер прижался спиной к шершавой, прогретой за день броне БТР, стараясь стать невидимым, раствориться в металле и тени. Его тонкие, еще не сформировавшиеся плечи под рваной рубахой были густо покрыты синяками — фреска боли, нанесенная сегодня утром. Иззатулла, гигант с лицом, напоминающим оплавленный воск, «поправлял характер» кулаком в ребра за неловко пролитую драгоценную воду. Каждый вдох все еще отдавался тупой болью под лопаткой.
«Шлюха... сын шлюхи... русское отродье!» — шипели проходящие мимо бородатые моджахеды. Их взгляды, полные неприкрытого презрения и гадливости, скользили по нему, как по чему-то нечистому, заразному. Он вжимался в броню сильнее, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.
В центре лагеря, у потрескивающего костра, где языки пламени плясали, отражаясь в начищенных до блеска стволах, сидел Абдулбаки. Лидер группировки, его фигура излучала спокойную, неоспоримую власть. Он методично, с хирургической точностью, чистил длинный, кривой кинжал – пшак, его верного спутника. Холодные, как горные озера подо льдом, глаза скользнули по Орфею. Не гнев, не ненависть – расчет. Безжалостный, взвешивающий. Будто его собственный сын был не человеком, а миной замедленного действия, чье предназначение – взорваться в нужный момент и в нужном месте.
Позже за ужином. Тени от костра прыгали по лицам, делая их похожими на маски из древнего театра ужасов. Воздух был густ от дыма, жира и напряженного молчания, прерываемого чавканьем и причмокиванием. Рахмдиль, правая рука Абдулбаки, человек с лицом, изборожденным шрамами не хуже, чем окрестные горы тропами, разорвал жилистый кусок баранины, брызгая горячим жиром на сидящих рядом. Он бросил кость голодным псам, крутившимся у края света, и заговорил, его голос был грубым, как скрип несмазанных колес:
— «Абдулбаки, зачем нам твой щенок?» Он кивнул в сторону Орфея. «В бою — обуза! Трясется, как осиновый лист. Разве что приманкой для шурави выставить... Может, клюнут на родную кровь?»
Иззатулла, чье обожженное лицо в свете пламени казалось еще более чудовищным, закатился громким, булькающим хохотом, от которого задрожали крохотные стаканы с чаем:
— «Или игрушкой!» — проревел он, шлепнув ладонью по своему мощному бедру. — «Пусть после боя нам послужит. У него ж тело, как у девчонки! Худенькое, гладкое...»
Лагерь взорвался гоготом. Грубый, животный смех покатился от костра к окраинам, подхваченный десятками глоток. Даже угрюмый повар, швырявший псам кости, на мгновение замер, ухмыльнувшись в свою седую бороду. Орфей почувствовал, как земля уходит из-под ног, а все звуки сливаются в оглушительный гул. Его лицо горело.
Абдулбаки медленно поднялся. Неспешно, как гора, сдвигаемая вековым напором. И тишина упала, как отрубленная голова. Смех оборвался на полуслове. Даже ветер, казалось, замер. Лидер обвел взглядом собравшихся, его холодные глаза остановились на Рахмдиле, потом на Иззатулле, и, наконец, на Орфее.
— «Он будет минёром,» — произнес Абдулбаки ровным, не терпящим возражений тоном. Звук его голоса резал тишину, как тот самый кинжал. — «Гатолл предал нас. Украл оружие, предназначенное для удара по кафирам. Группировка Азада уже у его склада. Гатолл мёртв. Но его предательство открыло дорогу шакалам. Советские батальоны идут по трассе на Баглан. Дорогу надо перекрыть. Заминировать. К утру.»
Рахмдиль, не выдержав взгляда вождя, потупился, но прошипел сквозь зубы:
— «Он же сопляк, Абдулбаки! Никогда не держал в руках ничего сложнее ложки! Он подорвется на первой же мине, или, что хуже, выдаст себя!»
Абдулбаки сделал один неторопливый шаг вперед. Его тень, гигантская и зловещая, накрыла Рахмдиля.
— «Риск — часть войны, Рахмдиль,» — голос лидера стал тише, но опаснее. — «Или ты боишься, что мой сын, этот "сопляк", окажется полезнее тебя? Что его смерть принесет больше славы Аллаху, чем твоя жизнь?»
Сердце Орфея забилось, как пойманная птица, бешено колотящаяся о прутья клетки. Слова отца ударили по нему с новой силой. Не шлюхой... не игрушкой... но убийцей. Взрыв адреналина, смешанный с отчаянием, подтолкнул его вперед. Он выступил из тени БТР, его тонкая фигура дрожала, а голос предательски сорвался на шепот, который все же прозвучал в гробовой тишине:
— «Я готов!» — выдохнул он, глотая ком в горле. — «Только не приманкой... не игрушкой!»
В глазах Абдулбаки, холодных и неумолимых, мелькнуло что-то. Миг. Микроскопическое изменение. Удовлетворение хищника, увидевшего, как жертва сама идет в капкан. Уголок его тонких губ дрогнул, но это не была улыбка.
— «Хорошо,» — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — «Хорошо, что понял свою роль. Завтра на рассвете...»
Остаток фразы Орфей не услышал. Мир вокруг него вдруг залился багрянцем, как будто его окунули в чан с кровью. Звуки лагеря – потрескивание костра, храп, дальний лай – исказились, стали гулкими, отдаленными. И сквозь этот кровавый туман он ощутил пристальный, нечеловечески тяжелый взгляд, упершийся ему в спину. Холодный, иссушающий, как дыхание пустыни на костях. Инстинкт самосохранения, сильнее страха перед отцом, заставил его резко повернуться.
Позади, в нескольких шагах, у края света от костра, стояла... тень. Смазанная, колеблющаяся, как мираж в зное. Но не неопределенная. У нее была форма – высокая, неестественно худая. И глаза. Два уголька,две щели, из которых исходило пугающее золотое свечение, холодное и бездушное, как свет далеких звезд. Они смотрели прямо на него, сквозь него. Орфей вскрикнул – беззвучно, от ужаса, сковывающего горло. И в тот же миг тень дернулась, словно ее дернули за невидимую нить, и растворилась, исчезла за углом ближайшей палатки, как дым.
Как только тень скрылась, мир вернулся в свое естественное состояние. Багровый туман рассеялся, звуки вернулись на свои места, резкие и громкие. Орфей, все еще дрожа, обернулся обратно к костру. Абдулбаки смотрел на него. Не на то место, где была тень, а прямо на него. Его взгляд был вопросительным, колючим, полным немого укора за этот нелепый поворот и вскрик. "Что с тобой, слабак?" – кричали эти холодные глаза.
Орфей, с трудом переводя дыхание, вспомнил о чем они говорили. Последнее, что он слышал: "Завтра на рассвете...". Он не решался переспросить, не хотел выглядеть еще большим дураком или, что хуже, трусом, видевшим призраков.
— «Я... я все понял,» — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — «Завтра на рассвете. Я буду готов.»
После его согласия, Абдулбаки лишь кивнул, коротко и без эмоций, и жестом, не терпящим возражений, отослал его прочь, в его убогую палатку. Орфей пошел, не оглядываясь, чувствуя на спине десятки глаз – насмешливых, злобных, равнодушных. И ощущение золотого, бездушного взгляда тени все еще жгло его кожу.
---
Ночь. Орфей ворочался на жестком брезенте, наброшенном прямо на холодную землю. Его тело ныло от синяков, голова гудела от дневных унижений и леденящего видения таинственной тени. Кошмар накрыл его, не как волна, а как внезапный провал в бездонную яму:
Истощенный Орфей провалился сквозь тонкую пленку реальности. Вместо жесткого брезента под ним оказался холодный, зыбкий черный песок, мелкий, как пепел. Он чувствовал его леденящую сырость, просачивающуюся сквозь одежду, прилипающую к синякам от Иззатуллы. Воздух был мертвенно-тихим, давление невыносимым, как перед грозой, которой никогда не будет. Полное отсутствие звуков лагеря создавало жуткую, гнетущую изоляцию. Запах пепла и древней пыли заполнял ноздри.
Над пустыней, разрывая черноту неба, висели три луны, неестественно огромные и близкие, будто готовые упасть:
Кровавая: Прямо над головой, пульсирующая тусклым, больным багровым светом, как заживающая рана. От нее исходила тупая, ноющая боль в висках Орфея.
Синяя: Холодная, мерцающая, как лед под полярной звездой. Ее свет обжигал кожу ледяным огнем, контрастируя с холодом песка. Она вызывала ощущение тотального одиночества и безжалостной пустоты.
Белая: Матовая, пепельно-серая сфера, излучающая не свет, а глухую, подавляющую пустоту. Она словно высасывала звуки и саму надежду.
Из пространства между лунами раздался голос. Он имел интонации Абдулбаки – тот же размеренный, не терпящий возражений тон, – но звучал глубже, древнее, как скрип тысячелетних камней, сдвигаемых ледником. Он произнес четко, без тени эмоций: «Образец № 0001. Добро пожаловать в Колесо». Слова падали с физическим весом, вдавливая Орфея глубже в зыбкий песок.
Орфей: Он не испытывал страха. Вместо этого – оцепенение и странное, отстраненное любопытство. Как будто часть его знала, что это должно случиться. Его реальность настолько ужасна, что кошмар казался лишь ее закономерным продолжением.
Слова Голоса «Образец № 0001» прозвучали как приговор. Из зыбкой тени под кровавой луной вырвались руки. Они не были человеческими – сплетенные из густой, вязкой тьмы, холодные и влажные на ощупь, как гниющее мясо в подземелье. Они впились в него с нечеловеческой силой, хватая за запястья и за лодыжки. Он не сопротивлялся – не из слабости, а из того самого странного бесстрашия, граничащего с полной отрешенностью.
Тени потащили Орфея по пеплу к гигантской конструкции, занимающей весь горизонт – Колесу.Колесо состояло из бесчисленных гигантских шестерен, черных, как космос между мертвыми звездами. Они двигались с глухим, размеренным скрежетом, который вибрировал в костях, отзываясь болью в каждом ушибе. Зубы шестерен были остры, как скальные пики. От всей конструкции исходил запах раскаленного металла, едкого машинного масла и... чего-то невообразимо древнего и пыльного, как гробница фараона.
Руки-тени подтащили Орфея прямо к движущимся зубьям центральной шестерни. Одно из зубьев впился в плечо Орфея, зубье не резало, а дробило кость с чудовищной силой. Боль была реальной, огненной, всепоглощающей, яркой вспышкой в ледяном мире кошмара. Орфей увидел свою кровь, черную в свете лун, стекающую по черному металлу. Крик застрял у Орфея в горле, превратившись в беззвучный хрип.
Физическая боль пробила оцепенение Орфея, но не вызвала паники. Вспыхнуло яростное, немое сопротивление самой ситуации, принятие боли как неизбежной платы.Орфей не боялся Колеса – он ненавидел его механическую, бездушную жестокость, которая напоминала ему весь лагерь своего отца.
В момент, когда боль от раздробленного плеча достигла невыносимого пика, и Орфей мысленно готов был быть перемолотым, произошел резкий сдвиг. Взрыв – не звук, а ослепительно-белая световая вспышка, хлынувшая сверху, со стороны Белой луны. Вспышка на мгновение рассеяла тени и заставила Колесо замереть с пронзительным визгом металла.
Из эпицентра вспышки, падая сквозь пустоту, появилась девочка 10-12 лет. Ее лицо было искажено свежими, чудовищными ожогами – кожа пузырями и струпьями, местами обугленная. Остатки платья обгорели. Ее глаза – широко открытые, полные нечеловеческой боли, ужаса и... мольбы – смотрели ПРЯМО на Орфея. Она кричала, и ее голос, пронзительный и раздирающий, как битое стекло, перекрыл мертвую тишину пустыни и скрежет Колеса: «НАЙДИ ЦВЕТОК!» Крик был не просто звуком – это была вибрация, проходящая сквозь все его существо, откликаясь в разбитом плече и в самой глубине души, как удар колокола.
Реакция Орфея: Вид девочки и ее крик шокировали его сильнее теней и Колеса. Это была реальная, человеческая (или казавшаяся таковой) агония, не механическая жестокость. В его оцепенении вспыхнула первая искра острого, жгучего сострадания и... смутного узнавания? (Образец 0001? Она знает его? Откуда этот образ?). Крик «Найди Цветок!» воспринялся не как просьба, а как абсолютный приказ судьбы, отпечатывающийся в самом ядре его сознания.
После крика, Орфей вспоминил что девочку зовут Алисой, но другой информации Орфей не помнил.
Крик Алисы и вид ее страданий взорвали в Орфее что-то глубинное, подавленное годами страха и унижений. Это был подсознательный бунт, его истинное «я», не сломленное отцом
В его сжатом кулаке (который он инстинктивно сжал, когда тени схватили его) внезапно возникло ощущение. Не боль от ран, а интенсивный жар, растекающийся по ладони. Он разжал пальцы и увидел: на ладони лежал маленький, ярко-красный, как раскаленный металл, уголек. Он был обжигающе горячим, но не прожигал кожу. От него исходило ровное, теплое, живое сияние, крошечное, но непоколебимое в мраке пустыни под тремя лунами. Этот жар противостоял холоду песка, влажной хватке теней и даже приглушал адскую боль в плече. Он был воплощением его странного бесстрашия, его скрытой, тлеющей воли к жизни.
В тот миг, когда Орфей осознал этот уголек, его тепло и свет, как символ всего, что в нем еще не сломано, произошел второй ВЗРЫВ. На этот раз – глухой, сокрушительный, идущий изнутри уголька, из самого ядра. Волна чистой энергии, воли, отрицания обрушилась на кошмар. Пустыня, луны, тени, Колесо, плачущая Алиса – все разлетелось в клочья, как карточный домик под ураганом.
Орфей резко проснулся, с воплем, сел на своем жестком брезенте в темноте палатки. Холодный пот ручьями стекал по лицу и спине, пропитывая рубаху. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Физической боли после дробления плеча зубьем не было, но воспоминание о ней и, особенно, о лице обожженной девочки и ее крике было острее ножа. Он инстинктивно сжал кулак, ища тот горячий уголек. Ладонь была пуста. Но в самом ее центре, на коже, оставалось ощущение тепла – слабое, но отчетливое, как память о только что бывшей реальности. И в ушах, заглушая первые звуки просыпающегося лагеря, все еще звенело неумолимое эхо крика: «Найди Цветок!».
Орфей решил выглянуть из палатки, вспомнив что ему нужно быть готовым рано утром. Выглянув из палатки и посмотрев на небо,Орфей понял что до рассвета еще пару часов, из за чего Орфей решил не идти спать, просто подождать рассвета, обдумавая свой кошмар
---
Утро раскололось пронзительным, режущим воздух криком муэдзина, зовущего на молитву. Звук вонзился в Орфея, как нож, разрывая остатки сна и жгучего кошмара. Он лежал, вглядываясь в потрепанный брезент потолка палатки, пытаясь отделить реальность от видения. Ощущение тепла на ладони было призрачным, но упорным. Эхо крика «Найди Цветок!» все еще вибрировало где-то в глубине черепа. Тень кошмара медленно отступала, уступая место знакомой гнетущей реальности – запаху пыли, пота, пороха и страха.
К нему в палатку заглянул худой парень в рваной, пропыленной папахе, нахлобученной на самые брови. Глаза его были быстрыми, осторожными, как у горной козочки. Он присел на корточки рядом.
— «Ты кто?» — прошептал Орфей, автоматически стирая ладонью следы пота со лба, словно пытаясь стереть и остатки сна.
— «Я — Банзай,» — ответил парень так же тихо, оглядываясь. — «Помощник Гатолла. Того самого. Буду учить тебя искусству бомб. Пока не уехал в Кабул.»
--
Банзай уехал в Кабул через три дня.За 3 дня, Банзай научил Орфея пользоваться бомбами.Уезд Банзая оставило Орфея один на один с лагерем и его ожиданием. Рутина превратилась в адское чистилище:
1. 04:30: Подъём. Его выдергивали из тревожного, неглубокого сна пинком или грубым окриком. Туалет представлял собой вонючую яму, вырытую рядом с грудой старых, ржавых боеприпасов – зона, регулярно подвергавшаяся артобстрелам. Каждый поход туда был игрой в русскую рулетку. Он старался делать все быстро, сжавшись от страха и отвращения к зловонию, смешивавшемуся с запахом ржавчины и тротила.
2. Завтрак: Жидкая похлёбка серого цвета с комками недоваренной муки и редкими жировыми пятнами на поверхности.
3. День: Скука и унижение. Чтобы хоть как-то убить время и, возможно, завоевать тень уважения, он предлагал бойцам сыграть в карты. И вечно проигрывал. Его ставки становились все ничтожнее: последние крохи еды, нитки, пуговицы. Сегодня он поставил последнее, что у него было дорогого – выцветший, потрепанный по краям фотоснимок матери. На нем она улыбалась, еще молодая, до войны, до лагеря. Карты легли против него с роковой неумолимостью. Его обыграл хохочущий Иззатулла. Фотографию вырвали со смехом, швырнули в грязь и растоптали сапогом. Орфей стоял, сжимая кулаки до боли в костяшках, ощущая, как ощущение тепла на ладони вспыхивает ярче, смешиваясь с жгучей ненавистью и беспомощностью.
Орфей сидел на ящике из-под патронов, после завтрака, тупо глядя на пыль, когда к лагерю подъехал ГАЗ-66. Из кабины, стряхнув пыль с сапог, выпрыгнула Лия. Она была одета в мужские шаровары и гимнастерку, но носила их с вызывающей небрежностью, подчеркивающей женские изгибы. На шее у нее блестела золотая змеиная подвеска – ядовитое украшение, казавшееся живым. Ее запах – приторный миндаль и едкая острота свежего пороха – накрыл Орфея, как волна, вызывая муторное чувство тревоги и... чего-то еще, темного и липкого. Она ловко руководила разгрузкой ящиков с патронами, ее движения были точными, экономичными. Потом ее взгляд упал на Орфея. Золотистые глаза сузились, как у кошки, увидевшей мышку.
— «Орфей?» — ее голос был сладок, как испорченный мёд, засахарившийся и ядовитый.Она подошла ближе. — «Слышала, ты проигрываешь все подряд. Даже носки, говорят? И фото мамаши твоей вчерашний трофей Иззатуллы? Жалко...»
Он молчал, чувствуя, как под ее взглядом ощущение тепла на ладони становится почти обжигающим, словно уголек пытается прожечь плоть.
— «Предлагаешь сыграть?» — наконец выдавил он, зная, что это ловушка, но не в силах отказаться от вызова. Орфей хотел отвлечься от ежедневной рутины.
Улыбка Лии стала шире, обнажив белые, чуть слишком острые зубы.
— «Проигравший – раб на час. Любые желания победителя... без права отказа.» сказала она, томно проводя языком по нижней губе. Ее взгляд скользнул вниз по его телу.
- Лия сделала паузу, давая словам впитаться. — «Интересно, что скрывает наш будущий герой-минер под тряпьем?»
Игра проходила на ящиках из-под снарядов. Вокруг быстро собрались зрители – моджахеды, почуявшие зрелище. Лия казалась абсолютно спокойной, ее пальцы ловко перебирали карты. Орфей чувствовал, как его руки дрожат, ладони потеют. Карты ложились для него роково, неумолимо. Каждая ставка Лии была ударом:
— «Веришь в богов ? Или знаешь, что он отвернулся от таких, как ты?» — Она бросила на ящик туза пик – черного ворона смерти. Его карты были мелкими, ничтожными.
— «А в то, что твоя русская мама гниёт в проклятой земле кафиров? Без молитвы, без имени?» — Дама червей легла рядом с тузом, как окровавленный платок. Сердце Орфея сжалось. Он видел перед глазами растоптанную фотографию.
— «Знаешь, почему отец терпит тебя здесь, позор? Ты – удобрение. Ни больше. Для великого сада, что взрастит древо победы над неверными. Мертвая плоть для корней...» — Король треф завершил партию. Холодный триумф зажегся в глазах Лии. Змеиная подвеска на ее шее будто шевельнулась.
Развязка наступила мгновенно. Тишина в кругу зрителей была зловещей.
— «Раздевайся, раб!» — скомандовала Лия, ее голос звенел сталью.
Орфей, сгорая от стыда, сбросил рубаху, шаровары. Остались только потрепанные трусы. Он замер, не в силах сделать последний шаг. Лия не стала ждать. Резким движением она дёрнула ткань вниз, обнажив его.
Гогот толпы был оглушительным, но быстро стих, сменившись напряженным, гнетущим молчанием. Некоторые отвернулись, другие смотрели исподлобья, с болезненным любопытством, но уже без смеха. Они знали Лию и ее нрав. Никто не решался громко комментировать или вмешаться. Лия наклонилась, ее золотистые глаза с холодным любопытством разглядывали его вялый от страха и унижения член.
— «Ха!» — ее смех был резким, как удар хлыста, режущим тишину. — «Целых три сантиметра! Или это уже в возбужденном состоянии?» — Она сделала резкий, унизительный щелчок ногтем по головке.
— «Повернись!» — приказала она следующее.
Орфей, прикрываясь руками, попытался протестовать, голос сорвался на шепот:
— «З-зачем?»
— «Чтобы почувствовал себя как твоя дорогая мамаша,» — прошипела Лия, и в ее руках появилась короткая, крепкая веревка. — «Её так вязали, когда везли сюда, на потеху воинам. Руки за спиной!»
Верёвка впилась в запястья, туго перетягивая кожу, напоминая о сне и руках из тьмы. Боль была острой, унизительной. Зрители стояли неподвижно, как каменные идолы. Лишь пара человек незаметно отошла в сторону.
— «На колени!» — Лия крикнула, Орфей подчинился ее команде и рухнул.
Хорошенькая сучка!» сказала в ответ Лия, на действия Орфея.
Она присела рядом на корточки, ее лицо оказалось совсем близко к его. Дыхание пахло медью и чем-то сладковато-гнилостным. Ее золотистые глаза сверлили его.
— «Знаешь, кем был твой настоящий отец?» — прошептала она, и в шепоте была ядовитая сладость. — «Говорят, русский офицер... капитан, кажется. Он насиловал твою мамашу в бараке для пленных. Пока его солдаты держали. Не раз. Так что ты – плод насилия, щенок. Помесь грязи и позора.»
Сапог со свистом врезался в его пах. Удар был точен, сокрушителен. Боль – белая, слепая, всепоглощающая – вырвала из груди немой стон. Он согнулся пополам, мир поплыл.
— «Извини!» — фальшиво сокрушалась Лия, наблюдая, как он корчится в пыли. — «Не рассчитала. Твоя боль такая... аппетитная.»
Она схватила его за волосы, прижала его лицо к своим ботинкам
— «Лижи, сука!» — ее голос стал хриплым,
— «Лижи! Твоя мамаша так же лизала сапоги моей матери, когда та плевала на нее! Лижи, отродье!» Во время унижения Орфея, кожа Лии по всему телу, слабо, но неоспоримо светилась изнутри тусклым золотым светом, как тлеющие угли.
Ещё удар сапога в пах. На этот раз – в уже нестерпимо больное место. Темнота, густая и липкая, поглотила его сознание без остатка. Лия выпрямилась, окинув оцепеневших зрителей презрительным взглядом.
— «Развлечение окончено. Разойдись.» Ее тону не возразили. Мужчины молча расступились, потупив взгляды, и стали расходиться, стараясь не смотреть на лежащее в пыли тело.
---
Орфей пришел в себя в своей палатке. Над ним склонилось усталое лицо Банзая. Парень смочил тряпку в воде и приложил ему ко лбу.
— «Жив?» — спросил Банзай без особых эмоций, но в его глазах читалось нечто большее – усталое понимание и тень жалости, быстро погасшая.
— «Лия сказала, ты упал в спарринге. Случайно задела.» Он помолчал, глядя куда-то мимо Орфея.
— «Все так говорят. Когда "задевают". Говорит, хрупкий ты слишком.»
Орфей промолчал. Голова гудела, пах горело, боль в паху пульсировала тупым, нудным огнем. Но сильнее всего был противный, сладковато-горький вкус ее плоти, ее пота, стоящий во рту. Он сглотнул, чувствуя приступ тошноты. Образ Лии со золотым свечением кожи смешивался с видением тени с золотыми глазами и золотым свечением шестерен Колеса во сне. Паутина кошмара сплеталась с реальностью. Слова Банзая "Все так говором" повисли в воздухе тяжелым намеком на всеобщий сговор молчания.
Позже, у повозки, готовой к выезду, царила мрачная атмосфера. Трое бойцов, мрачные и молчаливые, проверяли оружие. Четвертый, как объяснили Орфею, разбился в ущелье накануне. Его окровавленную чалму, как мрачный трофей или предупреждение, бросили под колеса повозки. На нее плевали проходящие.
Орфею сунули в руки тяжелый рюкзак. Внутри лежали три мины мгновенного действия. Он механически разглядел маркировку на корпусе одной: «Сделано в ЧССР. 0.5 сек.». Полсекунды между жизнью и вечностью.
Куратор, тощий старик с глазами-щелочками, ткнул его тростью в грудь:
— «Твой участок – в двух километрах отсюда, у высохшего русла. Одна мина – один шанс. Облажаешься, не перекроешь дорогу – сожрём твою дохлую мамашу на ужин, а тебя самого – на завтрак! Понял, русское отродье?» Его дыхание пахло гнилыми зубами и ненавистью.
На месте Орфея высадили. Повозка укатила, оставив его одного посреди безжизненной пустоши, простиравшейся до самого горизонта. Ветер, злой и непрерывный, нёс песок, острый, как битое стекло, царапающий лицо и руки. Солнце палило немилосердно. Орфей стоял, сжимая ремень рюкзака, чувствуя его тяжесть – тяжесть своей собственной смерти. Ощущение тепла на ладони было теперь едва уловимым, почти призрачным, но оно было там. И эхо крика: «Найди Цветок!».
Орфей снял рюкзак, расстегнул. Достал первую мину. Черный, холодный, бездушный цилиндр смерти. Взглянул на высохшее русло, на пыльную ленту дороги. Швырнул мину наугад, в сторону, где, как ему казалось, могла пройти техника. Она упала в пыль, бесславно. Вторую мину он бросил с большей силой, но не большей точностью. Она покатилась по склону.
Третья мина. Она была такой же холодной и тяжелой. Он поднял ее, чувствуя, как потные руки предательски дрожат.
Перед глазами Орфея всплыла мать. Не растоптанная фотография, а живая. Она сидит на краешке его постели в их старом, разрушенном теперь доме. В руках у нее потрепанная книжка. «Маленький принц». Она читает по-русски, ее голос тихий, мелодичный, убаюкивающий: «...Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь...» Запах ее духов, легкий, цветочный...
Запах миндаля. Резкий, сладкий, ядовитый. Будто Лия стояла рядом. Он вздрогнул, оглянулся. Никого. Только ветер и пыль. Галлюцинация? Или предзнаменование? Третья мина выскользнула из его потных, дрожащих рук. Она упала ему на ногу, покатилась по земле... и остановилась у самого края его стопы. Он замер, глядя на нее. Черный цилиндр. Маркировка: 0.5 сек. Полсекунды.
Он не успел подумать ничего больше. Не успел вспомнить отца, Банзая, Алису из сна.
ВЗРЫВ.
Не оглушительный грохот, а короткий, яркий, всепоглощающий белый СВЕТ и удар невероятной силы, сметающий все ощущения, все мысли, саму материю его тела. Боль была мгновенной и тотальной – не огненной, как во сне, а абсолютной, растворением в небытии.
В последний миг, перед тем как тьма поглотила всё, в этом белом небытии мелькнули образы:
Лицо Абдулбаки, огромное, как небо, искаженное не гневом, а каким-то нечеловеческим торжеством. Его губы шевельнулись, и Орфей услышал голос, не звучащий, а возникающий прямо в угасающем сознании: «Ты — семя... семя великой жатвы... Взойдешь... в ином саду...»
Ледяные пальцы, невесомые и неотвратимые, сжимающие его остановившееся сердце. И тот же древний, бездушный Голос из сна, но теперь звучащий как окончательный приговор, как констатация факта: «Добро пожаловать в Колесо, Образец 0001. Добро пожаловать, Орфей Элевтер.»
И тьма. Бездна. Ничто.