Глава 4 — Новая жизнь

Город Хормоз встретил Хигураси не шумом ором.

Тысячи голосов сливались в один сплошной гул, как будто сам воздух превратился в живое существо, которое кричало, торговалось, ругалось, смеялось и плакало одновременно. Воняло здесь тоже всем сразу: пряностями, верблюжьим потом, тухлой рыбой, свежим хлебом из соседней пекарни и чем-то сладковато приторным, похожим на гниющие фрукты.

Хигураси стоял на деревянном помосте посреди огромной площади, окружённый другими рабами, и щурился от непривычного солнца. Оно было другим, не таким, как в Иге. Жёстче. Белее. Оно не грело оно прожигало кожу насквозь, особенно там, где проходил свежий шрам.

Шрам ныл. Постоянно. Как фоновая музыка, к которой невозможно привыкнуть.

— Выше голову! рявкнул Бэцу, проходя мимо. Ты товар, а не дохлая кошка. Товар должен выглядеть презентабельно.

Хигураси поднял голову. Не из послушания из упрямства. Из той самой жилки, которая заставляла его вставать в четыре утра, когда другие спали до пяти.

Бэцу хмыкнул, но ничего не сказал.

Рынок рабов в Хормозе был устроен как театр. В центре возвышение из грубо обтёсанного камня, на которое по очереди загоняли невольников. Вокруг скамьи для покупателей, тенистые навесы из верблюжьей шерсти, и ряды клеток с самыми дорогими экземплярами девственницами из Византии, евнухами из Индии, воинами степняками из кипчакских земель.

Хигураси не был дорогим экземпляром.

Он был дешевкой. Товаром с помойки.

— Следующая партия с Японских островов! объявил глашатай на ломаном персидском. Мальчики, выносливые, обученные ремеслу. Возраст от пяти до двенадцати лет. Цена договорная.

Хигураси и ещё пятерых мальчишек вытолкнули на возвышение.

Толпа загудела.

— Япония? Это где? — спросил какой-то толстый купец в халате, расшитом золотом.

— За морем, господин, подобострастно ответил Бэцу. — Очень далеко. Очень экзотично. Таких рабов в Хормозе не было уже три года.

— Экзотика экзотикой, а работать они умеют?

— О да, господин. В их деревне была школа боевых искусств. Эти мальчики обучены терпеть боль, голод, холод и приказы.

Хигураси слушал и удивлялся, как легко Бэцу превращает разрушенную Игу в маркетинговое преимущество. «Школа боевых искусств» — это они называли то, что осталось от лагеря? От сгоревших бараков, от трупов Тэссая и Кэнсина, от мёртвых близнецов и женщины с пустыми глазами?

Его затошнило. Но он сдержался.

— Покажи вон того, толстый купец ткнул пальцем в Хигураси. — Со шрамом на лице. Чего он такой мрачный?

— Он не мрачный, господин. Он сосредоточенный. Это признак ума. А умный раб дорогой раб.

Купец подошёл ближе. Запах от него шёл тяжёлый розовое масло, перебивающее несвежее тело.

— Открой рот, приказал он.

Хигураси открыл. Купец заглянул внутрь, как ветеринар, осматривающий лошадь.

— Зубы целы. Язык на месте. Говорить умеешь?

— Умею, — ответил Хигураси по-японски.

Купец не понял. Бэцу поспешно перевёл:

— Говорит, что умеет, господин. Но знает только свой родной язык.

— Это плохо. В Персии нужен персидский или хотя бы тюркский.

— Выучит, господин. Дети быстро учатся.

Купец помялся, почесал бороду, потом махнул рукой.

— Пять монет. И то много.

— Десять, господин! Он выносливый, я клянусь!

— Семь.

— Восемь, и он ваш.

— Идёт.

Купец отсчитал деньги. Бэцу поклонился, пряча ухмылку. Сделка была выгодной: он рассчитывал на пять, а получил восемь.

Но Хигураси не ушёл с толстым купцом.

— Подождите, раздался голос из задних рядов. Я даю десять.

Толпа расступилась.

Человек, который сказал это, был одет в длинный белый халат, какие носят бедуины в пустыне, но материал был слишком дорогим для простого кочевника плотный шёлк, вышитый тонкой серебряной нитью. Лицо его закрывала куфия традиционный мужской платок, оставлявший открытыми только глаза. Глаза были старыми. Умными. Очень холодными.

— Десять монет, повторил он. — За мальчика со шрамом.

Толстый купец возмутился.

— Я уже купил его!

— Вы не заплатили и не подписали бумаг. Торг не завершён.

— Но мы ударили по рукам!

— Это не Хормоз, уважаемый. В Хормозе бумаги важнее рукопожатий.

Человек в белом халате достал из складок одежды пергамент и чернильницу. Быстро, с профессиональной лёгкостью, написал что-то, поставил печать и протянул Бэцу.

— Восемь монет мальчику. Два тебе за оформление. Согласен?

Бэцу взвесил кошель на ладони. Улыбнулся во все щербатые зубы.

— Согласен, господин.

Толстый купец побагровел, засопел, но спорить не стал. В Хормозе закон был законом, а бумага сильнее кулака.

Хигураси переходил в собственность человека, которого не видел. Который даже не назвал своего имени.

Торги продолжались.

Хигураси стоял на помосте ещё час, пока покупатели щупали его мышцы, заглядывали в уши, проверяли реакцию на резкие звуки. Один особенно дотошный старик потребовал, чтобы Хигураси пробежал два круга вокруг площади «проверить выносливость лёгких».

Хигураси пробежал. И два круга, и три. Остановился, только когда Бэцу прикрикнул.

— Он не машина! — рявкнул работорговец. — Вы купить его пришли или загнать до смерти?

Старик обиженно засопел и ушёл.

Другие покупатели были менее агрессивными, но не менее любопытными.

Первым подошёл монах из Индии лысый, в оранжевой робе, с чётками на тонкой шее.

— Этот мальчик, — сказал он мягко, почти ласково, видел смерть. Много смертей. Это видно по глазам.

— Может быть, господин, Бэцу пожал плечами. — Какая разница?

— Для храма разница есть. Мы берём рабов не для работы. Для медитации. Но этот слишком… тёмный. Он принесёт беспокойство.

Монах ушёл. Хигураси даже не понял, обидели его или похвалили.

Вторым был военачальник огромный детина с чёрной бородой, в кожаной броне, с ятаганом на поясе.

— Шрам хороший, одобрил он. — Делает лицо страшным. Годен в телохранители. Сколько?

— Двенадцать монет, господин.

— Дорого.

— Высокое качество, господин.

Военачальник долго сверлил Хигураси взглядом. Потом сплюнул и ушёл.

Третьим был женщина в парандже её лицо скрывалось под плотной сеткой, но глаза были молодыми и очень внимательными.

— Он умеет читать? Спросила она.

— Нет, госпожа.

— Жаль. Моему сыну нужен учитель для арабского. Слепой учитель дешевле.

Она тоже ушла.

Четвёртым, пятым, шестым кто только не подходил. Купцы из Дамаска, посланники из Багдада, путешественники из Самарканда. Каждый оценивал Хигураси так, будто он был не человеком, а мешком риса или верблюдом.

Никто его не купил.

Кроме того, в белом халате.

Человек в белом халате не подходил к Хигураси на помосте. Он стоял в стороне, под навесом, и смотрел. Просто смотрел. Долго. Так, что Хигураси почувствовал этот взгляд кожей.

Взгляд был тяжёлым. Не злым тяжёлым. Как одеяло, которое набрасывают на голову перед ударом.

Когда торги закончились, Бэцу подошёл к Хигураси.

— Твои бумаги подписаны. Иди вон к тому господину, в белом. Он теперь твой хозяин.

Хигураси слез с помоста. Ноги затекли, колени дрожали, но он не показал слабости.

Человек в белом халате ждал его у выхода с площади.

— Иди за мной, сказал он на плохом, но понятном японском.

Откуда он знал японский?

Хигураси хотел спросить, но не спросил. В Иге его учили: задавать вопросы это показывать слабость. Лучше молчать и наблюдать.

Они пошли.

Город Хормоз был лабиринтом.

Узкие улочки, вымощенные неровным камнем, вились меж глинобитных домов с плоскими крышами. Воздух между стенами не двигался стоял, как в бане, густой и липкий. Солнце давно село, но жара не уходила.

Впереди шли двое.

Сам человек в белом халате и его спутник худой, высокий, закутанный в чёрный плащ с капюшоном, надвинутым на глаза. Лица не было видно совсем. Только кончик носа и тонкие бледные губы.

Они двигались бесшумно. Даже на камнях. Даже в тишине.

Хигураси шёл за ними и пытался запомнить дорогу. Поворот налево, потом направо, потом через арку, потом мимо колодца с мутной водой. Но через десяток поворотов он понял: бесполезно. Лабиринт был создан так, чтобы запутывать следы.

— Куда мы идём? Спросил он наконец.

Молчание.

— Кто вы?

Тишина.

— Зачем вы меня купили?

Человек в белом халате не обернулся. Зато его спутник в чёрном капюшоне чуть повернул голову. Хигураси увидел край лица не кожу, а грубую, обожжённую ткань, похожую на маску.

Сердце ёкнуло. Но он сдержал дыхание.

— Вы меня слышите? Повторил он, уже громче.

— Слышим, Ответил человек в белом. — Но ответы будут потом. Не сейчас.

— Когда?

— Когда ты будешь готов их услышать.

Этот ответ не удовлетворил Хигураси. Но спорить он не стал. Он шёл дальше, считая шаги. Тысяча. Две тысячи. Три тысячи.

Улочки становились всё уже, всё темнее. Фонари давно кончились, и единственным источником света была луна, пробивавшаяся сквозь редкие просветы между крышами.

— Где мы? Спросил Хигураси.

— В безопасном месте, ответил человек в чёрном. Голос его был сухим, как песок. — Для тебя.

— Я не чувствую себя в безопасности.

— Это пройдёт.

Они свернули в тупик. В конце тупика была массивная деревянная дверь, окованная железом. Человек в белом постучал три раза длинный, короткий, длинный. Дверь открылась без скрипа.

За дверью была комната. Маленькая, без окон, с единственным масляным светильником на столе. Посреди комнаты деревянная скамья.

— Садись, сказал человек в белом.

Хигураси сел. Внутри всё сжалось. Он знал: сейчас будет что-то важное. Что-то, что определит его жизнь.

— Ты хочешь задать вопросы, продолжил человек в белом. — Задавай.

— Кто вы?

— Те, кто даст тебе новую жизнь.

— Зачем?

— Потому что мы ищем таких, как ты.

— Таких, как я? — Хигураси коснулся шрама. — С изуродованным лицом?

— Таких, кто выжил, человек в белом наклонил голову. — Выжил там, где выжить было невозможно. Прошёл через огонь, воду, потерю, боль. И не сломался.

Хигураси замолчал.

Он подумал о Тору. О том, как тот прыгнул на клинок. О том, как кровь текла по пальцам друга.

— Я сломался, сказал он тихо. — Просто не показываю.

— Сломанные мечи переплавляют. И делают новые. Более острые.

Эти слова повисли в воздухе. Хигураси не знал, что на них ответить.

— Ещё вопросы? Спросил человек в белом.

— Где мы?

— На пути в твой новый дом.

— Как долго мы будем идти?

— Несколько дней. Может, недель. Ты будешь спать большую часть дороги.

— Спать? Почему?

Вместо ответа человек в чёрном шагнул к Хигураси. В его руке оказалась тряпица серая, грубая, пропитанная чем-то сладковато-горьким.

— Что это… Начал Хигураси, но закончить не успел.

Тряпица закрыла его рот и нос. Сладковатый запах ударил в голову, смешался с болью от шрама, разлился по телу тяжёлой волной.

— Не сопротивляйся, услышал он голос человека в белом. — Это не яд. Это сон. Когда проснёшься, всё станет понятно.

— Зачем… прошептал Хигураси.

— Чтобы ты не запомнил дорогу. Чтобы твоё прошлое не нашло тебя. Чтобы новое начало было чистым.

Мир начал расплываться. Края комнаты поплыли, как воск от свечи. Светильник превратился в одно жёлтое пятно. Фигуры в белом и чёрном в две тени.

— Тору… прошептал Хигураси, проваливаясь в темноту.

Имя друга было последним, что он сказал перед тем, как потерять сознание.

Он падал.

Падал долго, бесконечно, в чёрную пустоту, где не было ни звуков, ни запахов, ни боли. Только тишина. Только он один.

Где-то далеко, как сквозь воду, он слышал голоса:

— Грузите его в повозку. Осторожнее, голова.

— Едет? Уже?

— Да. На три дня хватит. Потом можно повторить.

— Три дня? Он ребёнок. Не переборщили?

— Он выдержит. Посмотри на его шрам. Тот, кто выжил после такого удара, выдержит и это.

— Как его зовут?

— Не знаю. Бумаги потеряны.

— Тогда дадим ему новое имя.

— Потом. Не сейчас.

Скрип колёс. Цокот копыт. Чей-то кашель.

Хигураси плыл во тьме.

Он не знал, куда его везут. Не знал, увидит ли он вообще вновь когда-нибудь Игу.

Он знал только одно: он выжил.

А выжившим, как сказал человек в белом, дают новое оружие.

Скрип колёс затихал вдали.

Тьма сгущалась.