Глава 2 — Падения Иги, жертва Тору

1227 год.

Январь.

Он пришёл на рассвете.

Никто не услышал его раньше. Ни разведчики в горах, ни дозорные на деревьях, ни старик Кэнсин, который просыпался от шороха опавшего листа за сотню метров. Монголы пришли как призраки или как сама смерть, которой не нужны шаги.

Первым умер Тэссай.

Он стоял на веранде как всегда, в шесть утра, с чашкой воды и пустым взглядом в сторону леса. Стрела вошла ему в правый глаз. Без звука. Без крика. Он просто осел на доски, расплескав воду по старому дереву.

Вторым закричал Хиро. Он всегда был самым громким и самым трусливым.

— Враги! Враги!!!

Его голос разрезал утреннюю тишину, как ножом. В ту же секунду десятки стрел засвистели со стороны леса. Бамбуковые стены бараков затрещали — наконечники прошивали их насквозь, как бумагу.

Хигураси проснулся от того, что рядом упало тело.

Не Тору. Тору вскочил быстрее него. Какой-то старший мальчик, имени которого Хигураси не запомнил, лежал на циновке с торчащей из шеи стрелой. Кровь хлестала ритмично, как вода из проколотой тыквы. Глаза были открыты. Удивлённые.

— Вставай! — Тору рванул его за ворот. — Вставай, мать твою!

Хигураси встал. Внутри всё было пустым. Не холодно, не страшно — пусто. Как перед самым первым прыжком в ледяную воду.

В барак уже врывались монголы.

Их было немного. Первая волна человек двадцать, коренастых, с кривыми саблями и круглыми щитами. Лица плоские, глаза узкие, как щели в крепостных стенах. Они не кричали. Работали молча и от этого было страшнее.

Рокуро попытался встать у них на пути. Рокуро, девятилетний убийца, который уже отправил на тот свет двоих. Он сделал выпад сломанной палкой и тут же лишился руки. Просто взмах сабли, и кисть с зажатым оружием улетела в угол, а Рокуро заорал нечеловеческим голосом.

Монгол добил его ударом в живот. Быстро. Без ненависти.

— К выходу! скомандовал Тору.

Они побежали. Не к главным воротам они бы там столкнулись с монголами в первую очередь. К задней стене, где старик Кэнсин когда-то велел сделать тайный лаз. «На всякий случай», сказал он тогда. На всякий случился.

Хигураси бежал за Тору, перепрыгивая через тела.

Кровь была везде. На циновках, на стенах, на потолке. Кто-то полз без ног. Кто-то пытался прикрыть собой младшего, но монголы не разбирали — рубили всех, независимо от возраста. Мальчишки лагеря умели драться, но против воинов, закалённых в сотнях битв, они были как щенки перед волками.

Хигураси увидел, как один из монголов схватил пятилетнего ребёнка за шиворот и просто отшвырнул в стену. Голову размозжило, как перезревшую дыню.

Он хотел закричать. Не от страха от ярости.

Тору схватил его за руку.

— Не сейчас. Не здесь. Мы живы значит, будем мстить.

Они нырнули в лаз. За спиной вой, лязг, запах гари.

Кто-то уже поджёг барак.

Лаз вывел их к реке. Холодной, быстрой, с илистыми берегами. Хигураси оглянулся: из лагеря валил чёрный дым, смешанный с оранжевыми языками пламени. Горело всё: бараки, склад с продовольствием, тренировочные башни. Даже деревья вокруг.

Горела Ига.

— Сколько их? спросил Хигураси, не глядя на Тору.

— Много.

— Откуда они узнали о нас?

— Кому-то было нужно. Тору сплюнул. Во рту у него была кровь не своя. Кэнсин говорил, что мы не вечны. Кажется, его пророчество сбывается.

Они не успели отбежать и на сотню метров, как из леса вышли конные.

Всадников было около пятидесяти. Ими командовал низкий, широкий человек в чёрном доспехе, с седой бородой и лицом, которое могло присниться только в кошмаре. Он сидел на лошади так, будто родился в седле. В руке длинная сабля, изогнутая, как клык зверя.

Хигураси замер. Тору тоже.

Не потому, что их заметили. А потому что человек этот был не просто воином.

Он был самим Чингисханом.

Хигураси никогда не видел его раньше. Никто в лагере не видел. Но все знали: этот человек смерть, пришедшая с севера. Он сжёг сотни городов. Вырезал тысячи деревень. Его имя шептали, как проклятие.

Чингисхан слез с лошади. Не спеша, тяжело. Посмотрел на горящий лагерь так, как крестьянин смотрит на засеянное поле: без эмоций, с привычной оценкой.

— Всё, сказал он на ломаном персидском. Обращался не к монголам к кому-то из своих советников. Вычистить. Никого не оставлять.

Хигураси почувствовал, как внутри поднимается волна. Не страха. Ярости.

Он шагнул вперёд.

— Стой! — прошипел Тору, хватая его за пояс. — Ты с ума сошёл?

— Отпусти.

— Убьют!

— Ты сам сказал: мы будем мстить. Сейчас есть шанс.

— Какой шанс? У тебя даже ножа нет!

Но Хигураси уже вырвался. Он вышел из кустов — грязный, полуголый, безоружный. Просто мальчик, которого только что лишили дома.

Чингисхан заметил его. И, что странно, не подал знака убивать.

Подождал.

Хигураси подошёл к нему вплотную. Шаг. Ещё шаг. Монголы вокруг замерли, но не трогали ждали приказа хана.

— Остановитесь, сказал Хигураси. Голос был ровным. Таким его научили не повышать тона даже перед лицом смерти. — Дети не воины. Зачем вы их убиваете?

Чингисхан наклонил голову. Посмотрел на мальчика сверху вниз в его глазах не было жестокости. Не было гнева. Было странное, почти звериное любопытство.

— Ты смелый, сказал он. — Или глупый. Не понял ещё.

— Я прошу: остановитесь.

— Зачем?

— Потому что вы убили всех, кто был мне дорог. Этого достаточно.

Хан усмехнулся. Коротко, как выдох.

— Твои дорогие уже мертвы. Мне нет дела до твоих чувств, мальчик.

Он медленно вытащил саблю.

— Но за смелость я дам тебе шанс. Один удар. Ты уйдёшь живым.

— Или?

— Или нет.

Хигураси сжал кулаки. Он знал: против сабли голыми руками шансов ноль. Но он был ассасином Иги. Хотя бы в зачатке. Хотя бы в душе.

— Бей, сказал он.

Чингисхан замахнулся. Но не саблей.

Он ударил плашмя. Прямой, без замаха, тупой стороной лезвия по голове, с левого затылка до правой скулы. Кожа лопнула, как пересохшая земля. Кровь брызнула во все стороны.

Хигураси не закричал. Он упал на колени, но не закричал.

Боль была космической. Она заполнила всё: череп, глаза, зубы, самый корень языка. Будто раскалённую проволоку пропустили сквозь лицо.

— Хорошо терпишь, сказал Чингисхан. — Другой бы завыл.

Он занёс саблю снова. Теперь остриём вперёд. Целился прямо в глаз.

— Но хватит игр.

И в этот момент из кустов вылетел Тору.

Он не думал. У него не было плана. Просто тело двигалось быстрее мозга так тренировали годами.

Тору прыгнул между Хигураси и саблей.

Удар пришёлся ему в грудь. Клинок вошёл под левую ключицу и вышел из спины, пробив лёгкое насквозь. Тору захрипел, схватился за лезвие голыми руками пальцы рассекло до кости, но он держал. Удар прошелся также по нижней части его лица.

— Беги, прошептал он. — Беги, дурак…

Чингисхан дёрнул саблю на себя. Тору упал на землю. Кровь хлестала из раны и из перерезанных ладоней одновременно, смешиваясь с грязью.

Хигураси смотрел на друга. Не мог двинуться.

— Беги!!! это уже не шёпот. Это был крик, полный боли, страха и любви, которую не убить даже смертельной раной. Я держусь. Беги, пока он меня не добил. Сделай это ради меня. Живи. Живи и убей их всех. Убей за меня. Убей за Игу. Убей за всё.

Хигураси поднялся. Ноги не слушались. Лицо горело, как будто его содрали. Но он поднялся.

И побежал.

Чингисхан не стал его преследовать. В этот момент одно из горящих зданий рухнуло, подняв тучу искр и пепла. Кони заржали, монголы отшатнулись. На секунду всё смешалось: дым, крики, запах палёной плоти.

Хигураси нырнул в эту кашу.

Он бежал не разбирая дороги. Сквозь кусты, через ручей, по камням туда, где лес был гуще, где монголам было труднее проехать. Ветки хлестали по лицу по свежему шраму, который ещё не перестал кровоточить. Каждый удар веткой отдавался в черепе ударом колокола.

Он бежал, пока в груди не зажгло огнём.

Только тогда понял у него тоже что-то сломано. Ребро? Два? Неважно.

Он упал.

Не остановился упал. Тело просто перестало слушаться. Ноги подкосились, руки разжались, и Хигураси рухнул лицом в холодную грязь. Лес кружился. Небо кружилось. Шрам пульсировал в такт сердцу.

«Тору…» — подумал он.

И провалился в темноту.

Он не знал, сколько пробыл без сознания. Может, час. Может, сутки.

Очнулся от того, что его волокли по земле.

— Живой? — чужой голос, хриплый, с непривычным акцентом.

— Похоже. Посмотри на шрам кто ж такого урода купит?

— Купят. Раб он всегда товар. Лицо можно мешком закрыть.

Хигураси приоткрыл глаза. Над ним склонились двое: бородатый мужик с кривым носом и тощий парень с косичкой, одетый в грязные лохмотья. За их спинами повозка, запряжённая ослом. На повозке клетки. В клетках люди.

— Очухался, констатировал кривоносый. — Эй, пацан, как звать?

Хигураси не ответил. Язык не слушался.

— Немой, что ли?

— Рана на лице могла задеть язык. Парень с косичкой сплюнул. — Неважно. Живой и ладно. Грузи в телегу, к другим.

Его подхватили под мышки и бросили на доски. Клетка захлопнулась. Рядом всхлипывал какой-то старик, напротив молчала женщина с пустыми глазами.

— Трогаем, — крикнул кривоносый.

Телега заскрипела. Дорога уходила на запад от пепелища Иги, от мёртвого друга, от прошлого, которого больше не было.

Хигураси лежал на грязном днище и смотрел в щель между досками. Там, за спиной, поднимался дым.

Всё, что он знал, сгорело.

Всё, кого он любил, умерли.

Остался только шрам. Осталась только ненависть. И обещание, которое он дал сам себе, ещё не умея говорить:

Я вернусь. Я убью их всех. Каждого, кто нёс огонь в Игу. Я стану дождём, который смоет их империю.

Телега увозила его в рабство.

Но Хигураси уже не был рабом.

Он был оружием, которое ещё не закалили.