Глава 3 — Рынок рабов, персидский купец

Телега скрипела, как тысяча несмазанных дверей.

Хигураси лежал на досках, прижавшись щекой к грязной соломе. Лицо горело — шрам, который Чингисхан начертал на его голове, пульсировал в такт ударам сердца. Каждый толчок колёс отдавался в кости черепа новой волной боли.

Рядом, в тесной деревянной клетке, жались друг к другу ещё семь человек. Старик с выбитыми зубами. Женщина лет тридцати с пустыми глазами она не произнесла ни слова с тех пор, как её загрузили в повозку. Двое мальчишек чуть младше Хигураси, братья, судя по одинаковым лицам. Мужчина с татуировкой на шее бывший солдат, судя по осанке. И ещё двое крестьян, которых схватили в той же резне, что и Хигураси.

Их не спрашивали, хотят ли они ехать. Их не кормили. Не поили.

Просто везли, как дрова.

— Эй, пацан, кривоносый работорговец, которого другие звали Бэцу, ткнул Хигураси палкой сквозь прутья клетки. — Живой ещё?

Хигураси не ответил. Он смотрел в щель между досками, где медленно таял горизонт. Ига осталась позади. Дым который он видел до этого, теперь скрылся за горами.

— Немой, — констатировал Бэцу, сплюнув на землю. — Или прикидывается. Неважно. Покупателям плевать на язык.

— А на лицо? — спросил его напарник, тощий парень по имени Горо. — У него же пол-головы располосовано. Кому такой нужен?

— Заживёт. Шрам не порча, а украшение для раба. Показывает, что он выжил. Выжившие живучие. Живучие работают дольше.

Горо покачал головой, но спорить не стал.

Телега набирала ход. Дорога уходила на запад к портам, к кораблям, к большой воде.

Хигураси закрыл глаза. В темноте под веками он всё ещё видел Тору. Как тот прыгает на клинок. Как шепчет: «Беги, дурак». Как падает в грязь, заливая землю кровью.

«Я вернусь, пообещал он в который раз. Я вернусь за тобой.

Телега скрипела. Время тянулось, как смола.

Первые три дня пути были самыми тяжёлыми.

Им не давали воды. Бэцу объяснил это просто: «Рабы, которые пьют много, хотят в туалет. Останавливаться некогда. Терпите».

Старик с выбитыми зубами не вытерпел. На вторые сутки он начал бредить. Бормотал что-то про жену, про рис, про снег, которого не видел тридцать лет. К утру третьего дня он затих.

— Мёртвый, — сказал Горо, заглянув в клетку.

— Выбрось, — ответил Бэцу.

Тело старика вытащили и бросили в придорожную канаву. Даже не закопали. Хигураси смотрел на это пустыми глазами. Он уже понял: здесь, в этой повозке, смерть не трагедия. Смерть это логистическая проблема. Мёртвый раб не приносит денег. Мёртвого раба нужно выкинуть, чтобы не вонял и не заражал остальных.

Женщина с пустыми глазами не проронила ни слезинки. Она просто смотрела в одну точку, как будто её душа уже покинула тело раньше, чем тело перестало дышать.

Братья-близнецы плакали по ночам. Тихо, чтобы не услышали торговцы. Хигураси слышал. Но ничего не говорил.

Он сам хотел плакать. Не мог.

Слёзы застревали в горле вместе с комьями сухой грязи.

На пятый день они добрались до маленького портового городка.

Бэцу назвал его «Фукура». Грязное место с десятком деревянных домов, одной таверной и причалом, где качались на волнах три утлых судёнышка. Воняло рыбой, тухлыми водорослями и человеческими экскрементами здесь явно не заботились о канализации.

— Выгружаем, скомандовал Бэцу.

Клетку открыли. Хигураси впервые за пять дней почувствовал под ногами твёрдую землю. Ноги затекли, колени дрожали. Но он устоял.

— Не падай, бросил Горо, тыкая его палкой в спину. — Если упадёшь, плетью подниму.

Хигураси не упал.

Их повели к причалу. Там уже стоял другой человек низкий, круглый, с маслеными глазками и длинной чёрной бородой. Одет он был богаче Бэцу: шёлковая накидка, серебряный пояс, на пальцах перстни. Возле него суетились двое слуг с абордажными саблями на поясах.

— Это Мацуда, — шепнул Горо на ухо Бэцу. Говорят, он скупщик из столицы.

— Из столицы? — Бэцу усмехнулся. — Тогда он нам не по карману. Мы мелочь продаём, не товар для императорского дворца.

Но Мацуда уже заметил их. Подошёл, посмотрел на пленников.

— Сколько за всех? — спросил он без приветствий.

— За всех? — Бэцу смешался. — Так мы не продаём оптом. Мы по отдельности, на рынке в городе…

— У меня нет времени на рынок. Корабль отходит через час. Цена.

Бэцу назвал сумму. Мацуда не торговался. Просто кивнул слуге, тот отсчитал монеты, и через минуту клетка с пленниками уже перекочёвывала на корабль.

Хигураси не понял тогда, что этот круглый человек с маслеными глазами не покупатель. Он был посредником. Перекупщиком, который везёт живой товар туда, где за него заплатят в десять раз больше.

На запад.

За большое море.

Корабль назывался «Утренняя птица», но Хигураси не видел в нём ничего птичьего.

Это была старая джонка с прогнившими досками и парусами, которые латали в трёх местах. Команда человек двенадцать, все с обветренными лицами и пустыми глазами. Они не разговаривали с рабами. Даже не смотрели на них.

— Чего уставился? рявкнул один матрос, когда Хигураси поднял взгляд. — Отвернись, отродье. Ты теперь не человек, пока не заплатишь.

— Или пока кто-то не заплатит за тебя, добавил второй.

Они засмеялись.

Хигураси отвернулся к стене трюма.

Здесь, внизу, было темно, сыро и холодно. Пахло плесенью, мочой и крысами. Вместе с Хигураси в трюме сидели ещё человек двадцать все в цепях, все с одинаково пустыми глазами.

Женщина с пустым взглядом сидела в углу, не двигаясь. Братья-близнецы дрожали от холода. Бывший солдат с татуировкой молча перебирал в уме что-то своё может, битвы, в которых участвовал, может, просто считал дни до смерти.

Хигураси прислонился спиной к мокрой стене.

Корабль качнуло. Где-то наверху заорал боцман. Зазвенели цепи это подняли якорь.

Они отплыли.

В море время течёт иначе.

На суше день сменяет ночь, солнце встаёт и заходит, и ты всегда знаешь, сколько прошло. На корабле нет ни солнца, ни ночи только серые сумерки трюма и бесконечная качка, которая выворачивает внутренности наизнанку.

Хигураси не знал, сколько дней они плыли. Может, десять. Может, двадцать. Он потерял счёт после того, как его вырвало в пятый раз, и в желудке не осталось даже желчи.

Братья-близнецы умерли на восьмой день.

Сначала один. Потом, через несколько часов, второй. Они просто заснули и не проснулись обезвоживание, голод, холод. Тела выбросили за борт, даже не сняв цепей.

Бывший солдат с татуировкой продержался дольше тринадцать дней. Но потом у него начался жар. Он бредил, кричал, звал какую-то «Мицуко». Матросы спустились в трюм, посмотрели на него, переглянулись.

— Живуч, гад, сказал один.

— Но уже не товар, ответил второй.

Он перерезал солдату горло. Быстро, почти гуманно. Тело выбросили за борт.

Хигураси смотрел на это и не чувствовал ничего.

Пустота внутри росла, заполняя собой всё боль от шрама, память о Тору, тоску по Иге. Он превращался в кусок мяса, который везут на рынок.

Может, так и надо?

Может, выживают только те, кто перестаёт быть человеком?

Он не знал. Но продолжал дышать.

Женщина с пустыми глазами заговорила на двадцатый день.

Или на двадцать пятый. Хигураси сбился со счёта окончательно.

— Ты, сказала она хрипло, почти беззвучно. — Мальчик с лицом.

Хигураси повернул голову. Женщина смотрела на него. Впервые за всё время прямо, осознанно.

— Что?

— Ты жить хочешь?

— Не знаю.

— Не ври. Я вижу. Ты хочешь. Ты цепляешься. Как тот солдат. Но он цеплялся за прошлое. А ты цепляешься за будущее. Это разные вещи.

— Откуда вы знаете?

Женщина усмехнулась. У неё не хватало трёх зубов.

— Я была жрицей. В храме Аматэрасу. Там учат читать души. А потом пришли люди Чингисхана и сожгли храм. Со мной они сделали… неважно. Важно другое: ты выживешь. Ты пройдёшь этот путь. Но ты потеряешь больше, чем уже потерял.

— Что может быть больше?

— Себя, сказала женщина. И замолчала.

Она умерла на следующее утро. Во сне, как близнецы. Тело ушло за борт.

Хигураси остался один из всей той партии, которую везли из Иги.

Один в трюме среди двадцати незнакомцев.

Один на пути в никуда.

Когда корабль причалил, Хигураси не сразу понял, что это конец пути.

Сначала он просто почувствовал, что качка прекратилась. Потом услышал крики чаек они были громкими, резкими, не похожими на японских. Потом в трюм спустились матросы и начали выводить рабов на свет.

Хигураси щурился, как крот. Глаза отвыкли от солнца за долгие недели в темноте.

Перед ним был порт. Не маленький, а огромный, шумный, многолюдный.

Портовый город назывался Хормоз.

Он находился в Персии.

— Выходите, выходите, торопил их переводчик местный, с тюркским акцентом. — Быстрее, судно должно разгрузиться до вечера.

Хигураси ступил на землю. Твёрдую, горячую, пахнущую не рыбой и водорослями, а пряностями, потом и верблюжьим навозом.

Он был в другом мире.

В мире, где его ждали новые хозяева, новые боли и новое имя.

Но это будет потом.

Сейчас только порт. Только рынок. Только толпа, в которой его, грязного, шрамированного, обессиленного, уже оценивали десятки жадных глаз.

— Смотрите, смотрите! Крикнул торговец, подталкивая Хигураси вперёд. — Мальчик с Японских островов! Редкий товар! Дёшево! Кому нужен здоровый раб?

Хигураси стоял, не поднимая глаз.

Перед ним простиралась Персия.

Чужая. Жаркая. Беспощадная.

Его новое начало.