Глава 5 — По чужой мерке

На следующий день Адар собрал дорожную сумку и закрыл мастерскую.

Дорога на север поначалу была знакомой — той же, которой он ходил к Регору и Дохтору. Потом свернула туда, где он ещё не бывал. Просёлочная дорога стала хуже, потом превратилась в тропу, потом тропа стала угадываться скорее чутьём, чем зрением. Адар шёл по этому чутью без колебаний. Пять лет практики научили его доверять вещам, которые нельзя объяснить.

Лес становился гуще. Запах земли менялся, становился темнее, плотнее, как меняется запах ткани, когда она долго лежит в сыром месте. Адар шёл и иногда улыбался чему-то, чего не было видно широкая, немного невпопад. Иногда напевал себе под нос струю мелодию

Иногда он останавливался посреди пути и поворачивался. Смотрел в воздух за плечом, чуть прищурившись. Потом разворачивался и шёл дальше.

На седьмой день пути он вышел к деревне.

Небольшая, меньше Тарве, с одной улицей и огородами, уходящими в лес. Адар вошёл, поздоровался с первым встречным, попросил воды. Мужчина дал стакан и посмотрел на него так, как смотрят на людей, от которых не знаешь, чего ждать: не враждебно, но с той осторожностью, которая у деревенских появляется быстро и уходит медленно.

Адар улыбнулся ему — и мужчина почему-то попятился на полшага. Потом, спохватившись и остался.

Деревня называлась Прень. Жило в ней человек 40, не больше. Адар попросил ночлег, заплатил, поел за общим столом с хозяином и его женой. Те говорили мало и часто поглядывали на него. Адар это замечал, но не придавал значения. Он давно привык к тому, что что-то в нём кажется людям неправильным.

Ночью, когда он уже улёгся, через стену слышал приглушённый разговор хозяев. Слов не разбирал, но интонации были тревожные, шёпотом, с паузами — были понятны без слов. Он лежал и смотрел в тёмный потолок, и иногда что-то шептал в ответ — в темноту, вполголоса, без адресата.

Утром, когда собирался уходить, к нему вышла старуха.

Она появилась из-за угла соседнего дома — маленькая, согнутая, в чёрном, как будто специально вышла именно сейчас, именно к нему. Остановилась в нескольких шагах и смотрела снизу вверх.

— Дальше только смерть, — сказала она наконец.

Голос у неё был сухим и ровным.

— Я знаю, — сказал Адар.

Старуха смотрела на него ещё секунду. Потом медленно подняла правую руку и перекрестилась — глядя прямо на него.

Адар надел сумку на плечо и пошёл дальше. Он не оглядывался. Но слышал, как она крестится ещё раз — и ещё раз — пока он не скрылся за деревьями.

Лес за Пренью был другим.

Тишина стояла такая плотная, такая абсолютная, что собственные шаги Адара казались неуместными — слишком громкими для этого места, слишком живыми. Каждый хруст ветки под ногой звучал как вторжение. Это раздражало его — раздражало так, как раздражает любой лишний звук, когда ты пытаешься слушать что-то тихое и важное, а оно перебивает. Он шёл и злился на собственные ноги, что было, если подумать, довольно нелепо, и он это понимал, и всё равно злился.

Четыре дня он шёл через этот лес.

По ночам останавливался, разводил небольшой огонь — достаточный, чтобы не замёрзнуть, но недостаточный, чтобы далеко светить. Ел без ощущения вкуса, смотрел в огонь. Иногда А говорил что-то вполголоса в сторону левого плеча, коротко, несколькими словами. Иногда смеялся. Лес не реагировал.

На пятый день лес расступился.

Он увидел деревню не сразу. Просто в один момент кроны расступились, и она была там: десятка два домов, улица, колодец. С первого взгляда это была обычная деревня, но что-то было не так.

Адар сразу понял что, но через некоторое время до него дошло: тишина. Вокруг стояла мертва тишина, без скрипа ворот, без голосов, без лая собак, без петухов. Тишина места, из которого жизнь давно ушла.

Он вошёл.

Дома были почти новыми — это он заметил сразу, и это было странным. Свежий сруб, незамшелые крыши, крепкие заборы. Ворота у одного дома стояли распахнутыми, он зашёл во двор. Дверь в дом тоже была открыта.

Внутри было чисто. Аккуратно. На столе стояла миска с едой — каша, судя по виду. Адар подошёл, потрогал миску. Еда была холодная. Он поднёс миску к носу и понюхл — не протухшая, просто остывшая. Как будто хозяин встал, отошёл за чем-то, и не вернулся.

Адар обошёл всю деревню от первого дома до последнего, заглядывая в каждый двор, в каждую открытую дверь.

Ни живых, ни мёртвых. Ни тел, ни следов борьбы, ни следов болезни — ничего, что объясняло бы отсутствие. Просто пустота, аккуратная и необъяснимая. В одном доме на лавке лежало вязание — игла воткнута в петлю, нить тянется к клубку на полу, как будто хозяйка встала, чтобы открыть дверь. В другом ещё теплился фитиль в масляном светильнике. Масло почти выгорело, огонёк дышал из последних сил, но держался, и от этого маленького упрямого света было почему-то особенно не по себе. В третьем доме Адар нашёл детские кровати — маленькие, с одеялами, смятыми так, как мнут их дети.

Он стоял посреди пустой улицы и смотрел на всё это.

— Интересно, — сказал он вслух.

Потом резко обернулся, внимательно посмотрел в даль. Выдохнул и сказал тихонько:

— А, это всего лишь мертвец. — после чего начал выбирать себе жилье.

Дом нашёл быстро — крепкий, с целой крышей, с дровами, аккуратно сложенными у стены так, будто кто-то готовился к долгой зиме и не успел её встретить. Он занёс сумку, развёл огонь в печи — огонь взялся легко, дрова были сухими и хорошими. Поел из своих запасов, лёг.

Под утро он всё же заснул — ненадолго, как всегда. И проснулся минут через 40, не в силах больше лежать. Сны а последнее время становились абсолютно невыносимыми

Он встал. Вышел в соседний дом — тот, где вчера стояла миска с кашей.

Миска стояла на том же месте. Он подошёл, потрогал — холодная, как вчера. Наклонился, принюхался. Свежая. Не прокисшая, не тронутая временем — как будто сварена несколько часов назад и просто остыла, ожидая хозяина, который так и не пришёл к столу.

Ночь прошла, но каша не испортилась.

Адар достал тетрадку. Сделал пару записей неровным почерком, потом улыбнулся и пошёл собираться.

За пустой деревней лес стал совсем другим.

Деревья здесь росли иначе — крупнее, темнее, с корнями, поднимавшимися над землёй так, что идти приходилось осторожно. Мха было много, и он был ярким, неестественно зелёным для времени года. Камни попадались — большие, вросшие, некоторые с узорами, которые Адар уже видел на холме в Гарте: старые, неразличимые почти, но похожие.

Ощущение здесь было уже не направлением — было давлением. Как давит воздух перед грозой, только без грозы, без туч, без ветра. Просто давление, равномерное, со всех сторон, и в центре этого давления — что-то, что ждало.

Адар шёл быстро. Иногда говорил — в воздух, за плечо, себе — короткими фразами, которые, услышь их кто-нибудь, не имели бы смысла. Иногда останавливался, смотрел куда-то вбок, кивал. Один раз засмеялся — коротко, резко, как смеются над чем-то, что одновременно смешно и не смешно. Потом оборвал смех и пошёл дальше.

На четвертый день за пустой деревней он увидел церковь.

Она стояла в стороне от тропы — точнее, тропа давно кончилась, и он шёл через лес напрямую, и церковь просто появилась между деревьями: серая, каменная, с обвалившимся куполом. Она была значительно старше всего, что он видел в этих лесах. Трава вокруг была выжжена. В куполе была большая, рваная дыра с оплавленными краями камня. Скорее всего в неё ударила молния. Причём не одна и не давно - следы были разного возраста, самый свежий, кажется, не старше нескольких лет. Как будто место притягивало удары.

Адар обошёл церковь снаружи, потрогал стену — камень был холодным, холоднее, чем должен быть в это время года. На стенах кое-где сохранилась роспись — старая, потемневшая, с образами, которые он не узнавал. Не те святые, которых рисуют в обычных церквях, там были изображены странные существа, выползающие из под земли.

Внутри царила темнота, пахнущая старым камнем и горелым деревом — видно, молния когда-то нашла здесь своё место. Свет цедился сквозь пролом в куполе и узкие, словно бойницы, окна, но даже ему не хватало сил побороть мрак. Адар достал свечу.

Пламя вздрогнуло и нехотя разгорелось, бросив дрожащий круг света на то, что осталось от церкви.

Скамьи сгнили — большая часть осела в труху, а то, что ещё стояло, выглядело так, словно держалось из одного лишь упрямства. Алтарь обвалился. На полу лежали обломки камня, старые листья, занесённые сквозь дыру в куполе ветром с той стороны мира, которой давно не было дела до молитв. Адар шёл осторожно, глядя под ноги.

Тогда он увидел это — в дальнем углу, под упавшей балкой было что-то.

Он наклонился и взялся за дерево. Балка поддалась с сухим стоном, как будто жаловалась. Под ней в стене открылась ниша — тёмная, аккуратная, явно чьих-то рук дело. Намеренно ли балка прикрывала её или случайно — теперь не узнать. Но сама ниша не была случайной.

В ней стоял ящик. Деревянный, без украшений и без замка — простой, как гроб для бедняка. Дерево потемнело и набухло от сырости, однако держалось. Добротная работа. Адар не колеблясь открыл его.

Внутри, бережно завёрнутый в промасленную ткань, лежал манускрипт.

Он читал, сидя прямо на полу церкви — на камне, среди обломков, при свече. Когда та догорела, зажёг вторую. Когда темнота снаружи начала вползать в пролом купола и читать внутри стало невозможно, вышел наружу и дочитывал при последнем дневном свете, прислонившись к холодной стене, словно церковь была единственным твёрдым местом в мире.

Манускрипт был написан человеком без имени. Почерк — твёрдый, ровный, без спешки. Так пишут те, кто знает цену каждому слову и не боится того, что пишет. Даты не было. Бумага пожелтела и набухла от времени, но промасленная ткань сделала своё дело — сохранила её лучше, чем та того заслуживала.

Текст рассказывал историю. С такими подробностями, которые не выдумывают.

О Нём разные тексты говорили по-разному: разные имена, разные обличия, разные страхи. Этот называл просто — Владыка. Без имени.

Владыка существовал раньше, чем люди научились считать время. Его царство лежало под землёй — там, куда уходит всё, что заканчивается. Всё, что когда-либо заканчивалось. Он не был злом. Манускрипт говорил об этом прямо, с той сухой прямотой, которая убеждает точнее любых украшенных слов. Он был законом. Частью устройства мира — так же, как темнота является частью ночи, а молчание — частью смерти.

У него были семь орудий. Каждое — своё: одно для отсчёта жизни, одно для её обрыва, одно для удержания того, что должно уйти, одно для того, чтобы позвать назад. Остальные манускрипт описывал осторожнее — может, автор сам не знал точно, может, не хотел писать открыто.

Потом случился разрыв. Манускрипт называл это именно так, без подробностей. Что-то произошло, что-то изменило устройство вещей. Орудия были отделены от Владыки, чтобы власть его не была безграничной.

И по сей день орудия ждут. Они не просто лежат — они зовут тех, кто способен услышать. И тот, кто найдёт орудие и принесёт Владыке его собственное может просить о сделке. Может просить о чём угодно, что входит во власть Владыки. Владыка не отказывает тем, кто приходит с его.

В конце было место. Описанное не координатами, а ориентирами: лес, где деревья растут корнями вверх. Холм, который насыпали руки. Камни с узорами, которые помнят старше, чем люди. Под холмом — вход.

Адар опустил манускрипт. Снаружи догорал последний свет.

Он посмотрел на лес. На корни, поднимавшиеся над землёй - большие, тёмные, изогнутые, как пальцы что-то сжимающей руки. На мох, слишком яркий для этого времени суток. На камни у оснований деревьев - с узорами, которые не были случайными царапинами.

— Вот как, — сказал он вслух.

Улыбка появилась на его лице раньше, чем пришла мысль. Широкая, слишком широкая, такая не бывает от радости. Она растянула рот не так, как должна, обнажила зубы чуть больше, чем нужно, и застыла.

Потом Адар посмотрел на небо. Смеркалось.

Улыбка сошла так же — без его участия.

Он бережно завернул манускрипт обратно в промасленную ткань, убрал в сумку, встал, отряхнул колени. Принял решение, которое давно уже было принято — просто ждало, когда он его заметит: сначала домой. Закрыть мастерскую, собрать деньги, взять нужное. Потом вернуться сюда.

Место никуда не уйдёт. Оно ждало давно. Подождёт ещё немного.

Он повернулся спиной к лесу и пошёл.

За время его отсутствия Тарве не изменилась. Только теперь деревенские не встречали. Некоторые просто молчали, когда он шел, некоторые забирали детей и крестились, а некоторые запирали двери своего дома.

Он продавал три дня.

Ткани из дорогих запасов, которые отец берёг для особых случаев, оставшиеся нетронутыми. Инструменты, которые были хороши, но не незаменимы. Кое-что из мебели. Серебряную застёжку, доставшуюся от отца. Адар продавала все ценное, что было.

В последний вечер он сидел в мастерской при одной свече.

На столе стояла игольница в форме яблока. Он взял её, повертел в руках и достал свою любимую иглу, она отличалась от прочих, он узнал бы её на ощупь в темноте. Адар убрал её в нагрудный карман.

Манекен стоял в центре комнаты. Зелёный шарф лежал на плече так, как Адар оставил его когда-то, давно, и с тех пор не трогал.

Адар сидел напротив и молча смотрел. Это было необычно: он почти всегда говорил с манекеном, но сейчас молчал.

Потом сказал:

— Я скоро.

Встал, задул свечу и лёг спать. И впервые проспал больше чем час.

Утром взял сумку, инструменты, купленные на вырученные деньги, и вышел не оборачиваясь. На улице было тихо. Засовы за соседними дверями щёлкнули раньше, чем он дошёл до угла.

Дорога обратно была быстрее.

Церковь он нашёл легко, будто запомнил дорогу, по которой ходишь уже множество раз. Остановился у стены. Смотрел на дыру в куполе, на оплавленные камни, на серую мёртвую траву вокруг.

Обернулся через плечо и кивнул.

— Иду, — сказал он вполголоса.

Холм он увидел к вечеру.

Такие холмы природа не делает. Слишком правильный, слишком симметричный, будто кто-то очень давно решил, каким он должен быть, и сделал именно так. Трава на нём росла темнее и гуще, чем вокруг, словно питалась чем-то, чего не было в обычной земле. У подножия лежали вросшие камни - старые, почти поглощённые землёй - с теми же узорами, что в лесу. Только здесь они были целее. Менее стёртыми. Как будто холм лучше хранил то, что ему доверили.

Адар обошёл его кругом. С северной стороны земля уходила вниз. Там был провал, заросший, почти незаметный, но провал. Темнота внизу была настоящей.

Он поставил сумку. Взял инструменты и начал копать.

Земля у холма была твёрдой, почти каменной. Под верхним слоем шли камни, уложенные намеренно. Когда лопата не брала их Адар разбирал руками. Когда не брали руки, он брал кирку. Ногти ломались, ладони кровоточили поверх старых шрамов, кровь смешивалась с землёй и засыхала, и он копал дальше. Спина к концу первого дня болела так, что по ночам любое положение было неудобным — он просто ложился на спину, смотрел в небо и переставал искать удобное положение. Боль была, и он был, и между ними не было ничего, что стоило бы обсуждать.

По ночам он разговаривал - тихо, без конкретных слов, скорее бормотал. Один раз засмеялся посреди ночи - долго, в темноту, без видимой причины. Потом оборвал звук и заснул.

А на третий день лопата провалилась в пустоту и перед ним предстала темнота.

Первые шаги были слепыми. Адар не видел ничего, двигался медленно, опирался только руками на стену. Стены были каменными и гладкими, явно не дело оук природы.

Потом появился свет.

Коридор уходил вниз плавным наклоном, без резких поворотов. Расширялся. Сужался. Снова расширялся. Адар шёл и не чувствовал страха. В глазах мелькало только нетерпение.

Зал открылся неожиданно.

Коридор не заканчивался. Он обрывался, как обрывается последнее слово перед тем, что нельзя произнести. За ним разверзалась пустота: огромное, высокое, уходящее вверх туда, эхо шагов уходило в темноту и не возвращалось. Весь холм был полым изнутри. Это пространство жило здесь всегда — терпеливо и неподвижно, — пока снаружи истлевали века.

Посреди зала стояла каменная плита. Длинная. На двух опорах, похожих на ноги чего-то, что давно решило больше не двигаться. На ней лежали предметы.

Адар сделал несколько шагов вперёд и остановился.

Весы и чаши из металла настолько тёмного, что свет не отражался от них, а исчезал. Нож без рукояти, с рисунком, который он не мог разобрать с этого расстояния. Что-то ещё - сложная конструкция из металла и камня, сделанная с такой точностью и намерением, что само её существование казалось абсурдным. Ещё несколько предметов лежали чуть дальше, и он не смотрел на них дольше, чем было необходимо.

Предметы дышали. Медленно, с долгими паузами, неторопливо поглощая воздух вокруг.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал Адар.

Голос прозвучал в зале странно, слова не улетели, не растворились. Они остались, подвешенные в воздухе, как остаётся запах после того, как огонь уже погас. Эхо поднялось под купол в бескрайнюю темноту. Зал поглотил его и промолчал.

Тишина.

А потом воздух в зале сгустился, как густеет туман. Как становится тяжело дышать перед тем, как земля начинает дрожать. Что-то, что существовало здесь раньше холма, раньше леса, раньше первого человека, додумавшегося дать этому лесу имя — что-то очень старое и очень терпеливое — перестало притворяться, что его нет. Перестало притварться без спешки, без усилия, с той леденящей небрежностью, с какой переворачивают камень, зная, что под ним.

И Адар увидел его.

Он не вышел из темноты, не материализовался, не возник. Владыка просто был там. Сидел на краю каменной плиты, среди своих орудий, как сидит хозяин среди вещей, которыми пользовался дольше, чем существует память. И страшнее всего было то, что Адар не мог вспомнить, когда именно он возник из пустоты. Между этими двумя состояниями не было границы. Был только этот тихий ужас понимания, что он сидел здесь всё время. С самого начала.

Первое, что почувствовал Адар, была величина.

Не рост, хотя рост был. Не ширина плеч, хотя были и плечи. Что-то иное, чему трудно подобрать имя. Так чувствуешь океан, когда видишь его впервые, и понимаешь, что все твои прежние представления о размере были детской ошибкой. Так чувствуешь зимнее небо над голой степью, когда оно вдруг становится не куполом, а бездной над тобой. Фигура занимала больше места, чем занимало её тело. Она занимала воздух. Она занимала тишину. Она занимала ту часть зала, где её не было, и ту часть Адара, где раньше было что-то ещё.

У него было лицо. Он был старым.

Не морщинами и не сединой. Этого не было. Кожа его, если это была кожа, была гладкой как камень в реке, отшлифованный временем настолько, что время уже не оставляет на нём следов. Старым он был не поэтому. Его старость, измеряемой не годами, а тем, сколько всего прошло сквозь него. Сколько рассветов. Сколько угасаний. Сколько последних взглядов, последних вздохов, последних слов, не сказанных вслух. Сколько концов, которые он видел, потому что все концы рано или поздно приходили к нему.

А ещё показалось, что это лицо было усталым.

Он смотрел на Адара со спокойным, почти задумчивым интересом того, кто давно сидит в одном месте и вдруг видит нечто, чего давно не видел. Новое лицо. Новую историю. В этом взгляде не было света.

Они смотрели друг на друга.

Адар стоял у входа в зал, в нескольких шагах от каменной плиты с орудиями, и смотрел на Владыку. И Владыка смотрел на него. И между ними было молчание, которое не требовало заполнения, потому что молчание это было старше любых слов, способных его нарушить.

Адар начал.

Он улыбнулся.

Не намеренно. Улыбка пришла сама, широкая, немного невпопад, и в этой её неуместности было что-то страшное. Пять лет она жила на его лице по своим собственным правилам, появляясь там, где не следовало, и пропадая, когда требовалась. Сейчас, перед Владыкой, она пришла снова, и Адар вдруг с холодной ясностью понял, почему. Что-то в этом месте, в этом существе напротив было ей знакомо. Что-то узнало её, и она узнала в ответ. Словно эта улыбка всегда принадлежала этому месту, жила в этих стенах, и хохотала под этим куполом. И только теперь, наконец, оказалась там, где должна была быть с самого начала.

— Значит, ты существуешь, — сказал Адар.

Голос у него был ровным. Не удивлённым, ведь он давно прошёл стадию удивления. Скорее — удовлетворённым. Как говорит человек, который долго доказывал что-то себе и другим, и вот наконец держит в руках доказательство.

Владыка смотрел на него. Цвет его глаз менялся медленно, от тёмного к светлому и обратно, как прибой, который не торопится, потому что у него впереди вечность, и ещё столько же после неё.

— Ты пришёл убедиться, что я существую? — произнёс он.

Голос его был таким, каким должен быть голос у вещи, которая существует дольше, чем существует сам звук. Не громким и не тихим. Он шёл не из конкретной точки пространства, не из горла, не изо рта, а словно из самого воздуха зала, из камня стен, из голубого света, у которого не было источника. Он шёл отовсюду сразу, и Адар почувствовал его не только ушами. Он почувствовал его в груди, где у людей бьётся сердце. Он почувствовал его в костях. И где-то ещё, в той части себя, для которой у него не было названия, и о существовании которой он до этой минуты не знал.

— Нет, — сказал Адар. — Я пришёл за другим.

— Я знаю, за чем ты пришёл.

— Тогда ты знаешь, что я скажу дальше.

— Знаю, — сказал Владыка. — Но скажи. Мне интересно, как ты это скажешь.

Адар открыл рот и вдруг остановился.

Внутри него закипали чувства, названия который он уже почти забыл. Не злость, не решимость — то, что было раньше всего этого, глубже всего этого. То, что жило в нём до книг и ритуалов и шрамов на руках, до десяти тысяч ночей с иглой вместо сна. Чувства, которые последние пять лет он методично укладывал на дно, придавливал работой и дорогами и которые сейчас, здесь, в этом зале с голубым светом и каменными стенами, перед тем, кто мог сделать то, чего не мог больше никто — вдруг поднялись все разом. Весь клубок. Пять лет отчаяния, пять лет надежды, которая становилась меньше с каждым месяцем и всё равно не умирала до конца — всё это размоталось в нём одновременно, и он почувствовал, как невыносимо устал.

От того, что её не было рядом. От пяти лет без неё.

Ноги подкосились сами. Он оказался на коленях на каменном полу, и камень был холодным, пронизывающим, и голубой свет падал сверху, и орудия лежали на плите перед ним, и Владыка смотрел на него с высоты своей древней усталости — и Адар стоял на коленях и смотрел в пол и чувствовал, как что-то рвётся в нём, медленно, неостановимо, как расходится ткань по шву, который слишком долго держал слишком много.

— Прошу, — сказал он.

Голос был чужим — тихим, сломанным, без той ровности, которую он носил в себе пять лет как единственную оставшуюся броню.

— Прошу тебя.

Он поднял голову. И что-то в нём, какая-то последняя стена, которую он держал всё это время — рухнула.

— Верни мне счастье, — сказал он. — Я знаю точно, что это в твоей власти.

Слёзы полились по его лицу. За пять лет он не плакал ни разу, а сейчас они шли сами, тихо, как идёт вода из трещины в плотине, которую слишком долго держали.

— Верни мне Эльму.

Слова падали в тишину зала и оседали в камне — он слышал это, чувствовал, как каждое слово становится частью этого места, частью этих стен, которые помнили всё, что было произнесено здесь до него.

— Я готов на всё, — продолжал он, и голос ломался на словах, и он не пытался его выровнять. — Всё, что попросишь. Любую цену. Верни мне то утро. Верни мне кружку на полке и смех в темноту и её руки, которые были холодными по утрам. Верни мне то, без чего нет смысла ни в следующем часе, ни в следующем годе. Прошу.

Он замолчал.

Камень под коленями был очень холодным.

Голубой свет не менялся.

В зале стояла тишина такая, что было слышно его собственное дыхание — неровное, с паузами, дыхание человека, который только что сказал всё, что держал в себе пять лет, и теперь пустой, и лёгкий от этой пустоты, и страшно уязвимый в ней.

Владыка смотрел на него.

И молчал.

— Ты знаешь, кто я, — сказал наконец Владыка.

— Знаю.

— И всё равно пришёл.

— Потому что больше некуда.

Владыка смотрел на него. Потом немного наклонил голову.

— Ты сломан, — сказал он. С небольшой насмешкой.

— Да

— Ты это знаешь.

— Да. — Адар смотрел на пол. — Меня это не останавливает.

Снова молчание. Потом Владыка сказал:

— Я скажу тебе кое-что. Не потому что ты должен это знать — потому что ты один из немногих, кто дошёл досюда, и немногие заслуживают правды перед тем, как принять решение.

Адар поднял голову.

— Говори.

— То, что ты просишь, — в моей власти, — сказал Владыка. — Но вернуть человека из мёртвых не значит вернуть его таким, каким он был. Смерть меняет. То, что ты любил — голос, взгляд, тепло рядом — этого я тебе не обещаю.

— Я не прошу обещаний, — сказал Адар тихо. — Я прошу попытки.

Что-то в воздухе зала снова изменилось - тонко, едва заметно. Как меняется давление перед переменой погоды.

— Хорошо, — сказал Владыка.

Одно слово. Простое, но Адар почувствовал, как оно падает в него как игла в ткань: точно, без лишнего, насквозь.

— Есть условие, — продолжал Владыка.

— Я знаю.

— Ты не знаешь условие. Ты знаешь, что оно будет.

Адар молчал. Ждал.

Владыка встал. Он встал, и зал стал чуть меньше, потому что он стал чуть больше, подошёл к краю плиты.

— Десять лет, — сказал он.

— Десять лет чего?

— Службы. Ты будешь делать то, что я скажу. Идти туда, куда я укажу. Причинять тот вред, который я назначу. Ты будешь моими руками на земле.

— А потом?

— Потом я выполню твою просьбу.

— Вернёшь её.

— Верну.

Адар стоял на коленях. Может быть, решение было принято ещё пять лет назад, у постели умирающей Эльмы, просто тогда он ещё не знал, как оно называется и чего будет стоить.

— Я согласен, — сказал он.

— Ты не спросишь, что именно будешь делать.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не изменит ответа.

Владыка издал звук, похожий на удовлетворенный смешок:

— Встань.

Адар встал.

— Ляг на плиту.

Камень ударил холодными, глубокими, ровными волнами, которые шли сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь мышцы, добирались до костей и оседали там. Холод места, которое никогда не знало тепла и не нуждалось в нём.

Адар смотрел в купол зала.

Там, наверху, куда не доставал голубой свет, была темнота — абсолютная, нетронутая. Где-то за ней был холм, над холмом была земля, над землёй было небо. То самое небо, под которым лежала Эльма. Он думал об этом секунду, не больше. Потом закрыл глаза, холод ушёл и на смену ему пришла игла.

Он не видел её, но чутье портного дало о себе знать. Он услышал звук с которым ушко скользило по воздуху, ощутил её стальную структуру. Сначала у горла острым уколом, тонким, точным, как работает хороший инструмент в опытных руках. Потом нить потянулась вниз, сквозь грудь и рёбра, прошивая все тело насквозь. Как прошивают ткань: вошла с одной стороны, вышла с другой, вошла снова. Стежок. Ещё стежок.

Это было больно.

Адар лежал и чувствовал, как игла идёт сквозь него снова и снова, с разных сторон, и каждый раз нить оставалась, тянулась, держалась, связывала одно с другим. Что именно связывалось он не понимал. Может, части его самого. Может, он с тем, что предложил Владыка. С теми десятью годами, которые согласился отдать. Стежок. Ещё стежок.

Сделка шилась в него методично, терпеливо, как шьётся одежда для человека, которую шьют один раз и навсегда.

В какой-то момент игла вошла туда, куда не входили другие - в самый центр, в то место, где у людей живёт то, что они называют душой. Адар почувствовал, как что-то там изменилось и потерял сознаине.

Игла вышла, а нить осталась.

Через некоторое время Адар открыл глаза, приподнялся на локте, сел на плите, свесил ноги. Посмотрел на свои руки.

Шрамы были теми же. Пальцы те же. Всё выглядело так же, как до.

Он слез с плиты. Встал на пол. Постоял — проверяя, держат ли ноги, потом почувствовал иглу в кармане.

Он ощущал эти иглу так точно, будто держал её между пальцев и был готов прямо сейчас начать шить. Ощущения были толь понятными и простыми , что Адар даже не сразу понял, что они означают.

Он поднял руку игла вышла из кармана сама. Медленно, через ткань, не прорвав её, и встала в воздухе над его ладонью. Вертикально, остриём вниз.

Потом почувствовал странные покалывания по всему телу, в нескольких местах: плечо, бок, бедро, запястье. Там, где прошла нить Владыки. Там были другие иглы, которые он не видел, но чувствовал, как чувствовал свои пальцы с закрытыми глазами. От них тянулись нити в воздух и уходили в непонятном направлении.

Адар попробовал осторожно пошевелил ими. Иглы отозвались мгновенно и развернулись, разошлись веером, свернулись обратно. Нити за ними тянулись и не кончались.

Игла из кармана мягко опустилась обратно, вошла в ткань и легла на место, как будто и не двигалась.

Он медленно повернул голову влево, через левое плечо, туда, куда поворачивался всё эти годы, только теперь там был не воздух. Теперь над его левым плечом он отчетливо слышал его голос, голос того, кто дал ему надежу.

— Так что я должен делать? — спросил Адар.

Голос у него был ровным а на лице блеснула улыбка. Только теперь она была правильной. Теперь она была на своём месте.