Глава 3 — Распоротый шов

Август в Тарве был тихим.

Стояла мертвая тишина, которая бывает после шума, после боли, после того, как что-то большое прошло сквозь место и ушло, оставив за собой примятую траву и непривычную пустоту. Хворь ушла так же, как пришла — постепенно, не объявляя об этом. Просто в какой-то день никто новый не заболел. Потом ещё день. Потом неделя. Деревня осторожно выдохнула и начала возвращаться к себе.

Семеро могил на краю кладбища были новыми — земля над ними ещё не осела, не поросла, не стала частью пейзажа. Деревня проходила мимо и опускала глаза.

Мастерская на краю улицы не открывалась.

Это заметили все — но никто не говорил вслух. Говорили взглядами, говорили паузами в разговоре у колодца, говорили тем, что Зита – жена кузнеца - каждые несколько дней оставляла у порога мастерской горшок с едой — молча, не стуча. Иногда горшок забирали. Иногда стоял до следующего раза.

Свет в окне мастерской горел по ночам всегда.

Адар шил.

Это был не тот порядок вещей, при котором шьют потому что есть заказ или потому что надо. Это было другое — ближе к тому, как дышат: не выбирая, не думая, просто потому что иначе нельзя. Руки двигались сами. Игла входила и выходила. Нить тянулась. Стежок. Ещё стежок. Ещё.

Он шил всё подряд — начинал одно, бросал на середине, начинал другое. На столе накапливались незаконченные вещи: рукав без рубахи, пояс без кафтана, воротник, пришитый ни к чему. Он не видел в этом непорядка. Он не видел многого из того, что видел раньше.

Ел когда вспоминал. Спал когда падал.

По ночам было хуже. Днём руки были заняты, и это занимало достаточно места внутри, чтобы остальное не помещалось. Ночью руки останавливались сами — темнота и усталость брали своё — и тогда оставалось всё то, что он держал в стороне весь день. Оно было большим. Оно занимало всю комнату, весь дом, весь воздух, которым он дышал.

Он лежал в темноте и слушал тишину.

Раньше в этой тишине было её дыхание. Теперь — только мышь за стеной, неизменная, равнодушная. Только половицы, которые скрипели сами по себе в холодные ночи. Только ветер.

Адар лежал и считал эти звуки. Один. Два. Три. Вместо её вдохов.

На рассвете вставал и снова брал иглу.

Примерно через месяц после похорон — он не следил за днями, просто в какой-то момент понял, что лето кончилось — Адар обнаружил, что разговаривает с манекеном.

Он не сразу это заметил. Сначала просто думал вслух — объяснял что-то про шов, про то, как ляжет ткань, про то, что этот угол надо взять иначе. Он всегда думал вслух, когда работал — Эльма это знала и не мешала, только иногда отвечала, если вопрос казался обращённым к ней.

Манекен не отвечал.

Но Адар продолжал говорить.

— Видишь? — говорил он, поправляя жилет на деревянной фигуре. — Вот здесь тянет. Если взять шов на полпальца глубже — будет лучше. Нет, не смотри так. Я знаю, что ты думаешь. Но я прав.

Он говорил и слышал свой голос — и голос звучал нормально, обычно, как всегда звучит голос человека в мастерской. Только отвечать было некому.

Потом — он не мог потом вспомнить точно, в какой день это случилось — он сказал:

— Эльма, подержи здесь.

И протянул руку к манекену — за ткань, чтобы придержала, пока он работает. Эльма часто так делала: стояла рядом, когда он примерял что-то сложное, и держала ткань там, куда он показывал. Молча, умело — она быстро поняла, как это работает, не нужно было объяснять дважды.

Манекен, разумеется, не взял ткань.

Адар подождал секунду. Потом взял сам. Продолжил работать.

Он не отметил про себя, что произошло. Не остановился, не подумал: вот, я назвал манекен её именем. Это случилось естественно, как случаются вещи, которые идут не от решения, а от привычки, которая сильнее решений. Мозг нашёл форму и заполнил её тем, что было.

На следующий день он снова сказал «Эльма» — и снова не заметил.

Потом снова.

И деревня замечала. Иногда кто-то проходил мимо и слышал голос. Слов не разобрать — но голос, разговор с кем-то, кого не видно. А в мастерской никого не было, все знали.

Говорили об этом по-разному.

Зита говорила: горе, надо дать время, пройдёт. Горбач говорил: надо бы зайти к нему, негоже так одному. Дед Симо молчал — он вообще редко говорил о людях, только наблюдал. Миро говорил громче всех и меньше всех по существу: слышал, говорят, совсем плохой стал, надо что-то делать.

Никто не знал, что делать.

Несколько человек пробовали зайти — стучали в дверь, окликали. Адар открывал не всегда. Когда открывал — стоял в дверях, отвечал на вопросы коротко, не приглашал войти. Взгляд у него был другим: не пустым, нет — скорее сосредоточенным, как у человека, который думает о чём-то своём и разговор воспринимает как помеху. Вежливую помеху, но всё же.

Зита однажды пришла с пирогом и сказала прямо:

— Адар. Я пришла не уходить через минуту. Впустишь?

Он смотрел на неё секунду. Потом посторонился.

Она вошла. Огляделась.

Манекен стоит в центре комнаты в жилете. На плечо манекена переброшен тонкий шарф — лёгкий, тёмно-зелёный. Зита узнала его: это был шарф Эльмы.

Она ничего не сказала.

Поставила пирог на стол. Убрала старую тарелку. Нашла свечу в ящике, поменяла. Всё это молча, не спрашивая разрешения.

Адар сидел за столом и наблюдал.

— Ешь, — сказала Зита, садясь напротив.

— Не голоден.

— Ешь.

Он взял кусок пирога. Съел, не чувствуя вкуса. Зита смотрела на него — спокойно, без жалости в открытую, она не была человеком открытой жалости.

— Мастерскую откроешь? — спросила она.

— Потом.

— Когда потом?

— Не знаю.

Зита помолчала.

— Корт спрашивал. Ему нужен новый жилет — старый расползся совсем. Говорит, только к тебе пойдёт.

Адар не ответил.

— Я не говорю — прямо сейчас, — сказала Зита. — Говорю — подумай. Работа держит.

— Я работаю, — сказал Адар. Он посмотрел на стол, на незаконченные куски. — Я всё время работаю.

Зита посмотрела на стол тоже. Промолчала про то, что там лежало.

— Другая работа, — сказала она. — Для людей.

— Люди подождут.

Зита встала. Одёрнула юбку.

— Подождут, — согласилась она. — Но недолго. — Она пошла к двери, остановилась. — Адар. Я знаю, что ты сейчас не слышишь. Но всё равно скажу: нельзя так. Не бесконечно — нельзя так.

Он смотрел на стол.

Она ушла.

Он сидел ещё немного. Потом взял иглу.

Сентябрь принёс холода раньше срока — Тарве сжалась, задымила трубами, запасла дрова. Жизнь деревни пошла внутрь: в дома, в тепло, в длинные вечера с лучиной. Улица опустела раньше обычного.

Мастерская светилась.

Адар разобрал наконец незаконченное на столе. Не потому что Зита что-то сказала — просто в какой-то момент смотрел на этот беспорядок и понял, что он его раздражает. Раздражение было первым живым чувством за несколько недель, которое не было болью. Он разобрал — рассортировал, сложил, выбросил то, что нельзя было закончить. Это заняло полдня и потребовало думать, а не только двигать руками.

После этого стало немного лучше. Не хорошо. Просто — немного менее темно.

Он открыл мастерскую.

Не с объявления, не с приглашений — просто в один день открыл ставни и оставил дверь незапертой. Деревня поняла. К вечеру пришёл Корт с жилетом — старым, действительно расползшимся. Адар снял мерки молча, записал, сказал когда приходить. Корт уходя обернулся — хотел что-то сказать, было видно — но не сказал. Кивнул и ушёл.

Адар закрыл дверь и сел за стол.

Работа была. Это было что-то.

Но по ночам ничего не менялось.

По ночам Адар не спал — или спал так мало, что это почти не считалось — и думал. Мысли шли по кругу, как вода в запруде: Эльма, болезнь, лекарь, корень из Вельта, снадобье, которое не помогло. Конец круга смыкался с началом и шёл снова.

Где-то в этом круге жила мысль, которую он не давал себе додумывать до конца днём, но ночью она додумывалась сама: он не сделал всего. Не потому что не хотел — потому что не знал. Потому что границы его знания оказались уже, чем ему казалось. Лекарь из Крешта знал больше него — и тоже не смог. Аптекарь из Вельта знал то, чего не знал лекарь — и это тоже не помогло.

Значит — где-то есть ещё. Есть что-то, что знают другие люди. Есть знание, до которого он не добрался.

*Должно было быть средство*, думал он ночью, глядя в потолок. *Просто я не нашёл его вовремя. Если бы нашёл раньше — успел бы.*

Это была неправда. Он знал, что это неправда — где-то на краю сознания знал. Болезнь была такой, и лекарства от неё не было, и дело не в том, что он искал не там. Но ночью это знание было меньше, чем оно было днём. Ночью громче был другой голос: *ты не всё попробовал. Ты сдался раньше. Где-то — ответ, ты просто не там искал.*

В октябре к нему пришёл Пест.

Это было неожиданно — знахарь к Адару сам не приходил никогда, всегда Адар шёл к нему, если нужно было что-то купить. Пест вошёл без лишних слов, сел на стул, который Адар не предлагал, и оглядел мастерскую тем же острым взглядом, что всегда.

— Как ты? — спросил он.

— Работаю, — сказал Адар.

— Вижу. — Пест помолчал. — Слышу тоже.

— Что слышишь?

— Что ты по ночам ходишь. — Он кивнул в сторону стены: соседи у Адара были через стену. — Половицы слышно до петухов.

Адар не ответил.

— Я не за этим пришёл, — сказал Пест. — Пришёл сказать одну вещь. Говорить буду прямо, не обижайся.

— Говори.

— В деревне говорят, что ты с манекеном разговариваешь.

— Я думаю вслух.

— Может, — согласился Пест без спора. — Но называешь его её именем. Это слышали.

Адар взял в руки катушку — не для того, чтобы что-то делать, просто занять руки. Пальцы крутили нить.

— И что? — спросил он ровно.

— Ничего, — сказал Пест. — Просто — знай, что слышат. — Он снова помолчал. — Ты спишь?

— Немного

— Ешь

— Когда вспоминаю.

— Это плохо, — сказал Пест. —Человек, который не спит и не ест, начинает слышать и видеть то, чего нет. Это я тебе как знахарь говорю.

— У меня нет видений, — сказал Адар.

— Пока нет. — Пест встал. — Я принесу травы. Для сна — валериана с мятой. Выпьешь перед сном.

— Я не просил.

— Не просил. Я сам принесу. — Старик пошёл к двери, остановился. — Адар. Горе — это надолго. Я не говорю тебе — отпусти, забудь, живи дальше. Это глупые слова, я их не говорю. Говорю другое: не давай горю делать из тебя что-то, чем ты не хочешь быть.

Адар смотрел на него.

— Откуда ты знаешь, чем я хочу быть?

Пест смотрел в ответ. Долго.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Это твоё дело.

И ушёл.

Травы Пест принёс. Адар их пил — несколько дней, исправно, как делал всё, что обещал. Сон стал чуть длиннее. Мысли по ночам — чуть тише.

Но не ушли.

Они стали хитрее — приходили не валом, а по одной, тихо, как приходят мысли, которые знают, что их не хотят слышать, и поэтому приходят тогда, когда стража ослаблена. В полудрёме, в промежутке между сном и бодрствованием, когда граница размыта.

*Знахари не знают всего*, говорил голос. *Лекари не знают всего. Есть другие люди. Есть другое знание.*

Адар знал, о чём говорит этот голос.

Он жил в деревне всю жизнь и слышал истории — те, которые рассказывают вполголоса, не для детей, не на людях. Истории о людях, о тех, кто занимается вещами, которые в деревне не называют вслух при дневном свете: не просто травами и не просто молитвой.

Он раньше относился к этим историям так, как относится рациональный человек к историям, которые не поддаются объяснению: слушал, кивал, не спорил — и не верил. Ему хватало того, что он мог потрогать руками.

Теперь нужда появилась. И он решил ей не сопротивляться.

Первой он пошёл к Марге.

Марга жила на самом краю деревни, там, где дома заканчивались и начинался огород, переходящий в поле. Она была старой, но не настолько как дед Симо. Симо был старым снаружи и живым внутри. Марга была старой насквозь — как старое дерево, которое давно не растёт, но стоит, и в нём есть своя тяжесть. Жила одна, держала кошек — много, больше, чем нужно одной женщине — и торговала кое-чем, что нельзя было купить у Песта.

Адар пришёл к ней в ноябре, вечером, когда деревня уже сидела по домам.

Марга открыла дверь раньше, чем он постучал — то ли услышала шаги, то ли ещё что. Смотрела на него снизу вверх — она была маленькой, сухой, как и Пест, только Пест был сухим как трава, а Марга — как кость.

— Портной, — сказала она. Не удивлённо.

— Марга.

— Входи.

В доме у неё было тесно и пахло чем-то сложным — травами, воском, чем-то ещё, чему Адар не знал названия. Кошки смотрели с полок и лежанок — спокойно, без интереса, как смотрят существа, которые видели всякое и перестали удивляться.

— Я знаю, зачем ты пришёл, — сказала Марга, садясь.

— Откуда?

— Ты не первый, кто приходит после потери. — Она сложила руки на коленях. — Говори.

Адар говорил. Он рассказал про все что было у него на уме все это время. Говорил сухо, без лишнего, а Марга слушала.

— Ты хочешь вернуть её, — сказала она, когда он закончил.

— Я хочу знать, возможно ли это.

— Ты уже решил, что хочешь. Просто ищешь того, кто скажет тебе как.

Адар смотрел на неё.

— Возможно или нет?

Марга помолчала. Встала, пошла к полке — перебирала что-то, не оборачиваясь.

— Смерть — это не болезнь, — сказала она. — Болезнь лечат. Смерть — нет. Я умею многое: заговорить животных, проклясть человека, сделать урожай более плодородным. Это — в моей власти.

— А что не в твоей власти?

Марга обернулась.

— То, что ты хочешь, — не в моей власти. И не в чьей власти из тех, кого ты знаешь или найдёшь в этих краях

— Тогда кто?

Долгая пауза.

— Марга, — сказал Адар. — Кто?

Старуха смотрела на него. В её взгляде было что-то, что он не сразу распознал — не жалость, не страх. Скорее — предупреждение.

— Есть люди, — сказала она медленно. — На краю леса. Дальше деревни. Я не скажу тебе, что это за люди и чем они занимаются — ты сам поймёшь, если дойдёшь. Скажу одно: если пойдёшь к ним — это будет другая дорога. Назад по ней не ходят такими же, какими шли туда.

— Мне не нужно назад, — сказал Адар. — Мне нужно вперёд.

Последовала еще одна пауза.

— Иди, — сказала она наконец. — Три дня по лесной дороге на север. Там деревня — Кось. Там спроси про Слепого Регора.

Адар запомнил, а потом поблагодарив встал и пошёл к двери.

— Портной, — сказала Марга.

Он обернулся.

— Она просила тебя не делать глупостей, — сказала старуха тихо. — Это ведь так?

Адар смотрел на неё. Он не рассказывал этого.

— Откуда ты знаешь?

— Они все просят, — сказала Марга просто. — Все, кто любит. Всегда одно и то же.

Адар вышел.

За ним закрылась дверь.

Снег шёл мелкий, первый снег ноября, едва заметный в темноте. Адар стоял минуту на пороге и смотрел, как он падает — невесомый и бессмысленный, а потом зашагал домой.

Он ушёл через три дня.

Не сказал никому — незачем было. Корту передал, что заказ задержится, через соседа. Оставил мастерскую запертой. Взял денег сколько было, еды на дорогу, и тёплую одежду.

Дорога на север уходила из деревни мимо кладбища.

Адар остановился у могилы. Постоял. Что сказать — не знал, никогда не умел говорить с мёртвыми, считал это разговором в пустоту.

Три дня по лесу были тремя днями тишины.

Лес в ноябре не страшный, но пустой. Деревья стоят без листьев, и сквозь них видно далеко - дальше, чем летом, и от этого лес кажется больше и меньше одновременно. Больше, потому что видно, как он уходит во все стороны без конца, а меньше — потому что в нём нет того густого, тёмного объёма, который накапливается к августу, когда каждый куст это стена.

Адар шёл и думал.

Он думал: что я делаю и зачем. Ответ на «зачем» был ясен — настолько ясен, что думать о нём не требовалось. Ответ на «что» был туманным. Он шёл к человеку, о котором не знал ничего, кроме имени, которое дала ему старуха с кошками. Он шёл потому что больше не к кому идти.

Это не был план. Это была траектория отчаяния, которое ещё не называет себя отчаянием, а пока что просто кличет себя поиском.

Кось оказалась меньше Тарве.

Несколько домов на опушке, огороды, колодец. Люди смотрели на чужака без особого интереса — пришёл человек, ну и пришёл, мало ли. Адар спросил у первого встречного про Слепого Регора.

Встречный — пожилой мужик с вязанкой дров — посмотрел на Адара, потом на дрова, потом снова на Адара.

— Зачем тебе? — спросил он.

— По делу.

— По делу, — повторил мужик без интонации. Помолчал. — Иди на восток от деревни. Там изба, одна, отдельно. Не ошибёшься.

Адар поблагодарил. Пошёл на восток.

Изба стояла на расстоянии от деревни — не очень далеко, но достаточно, чтобы быть отдельно. Низкая, приземистая, с маленькими окнами. Дым шёл из трубы — значит, кто-то жил внутри.

Адар постучал.

— Открыто, — сказал голос изнутри.

Изба внутри была странной. Адар ожидал — он и сам не знал чего: чего-то мрачного, тёмного, того, что соответствовало бы репутации. Но изба была просто избой — стол, лавки, печь, запах трав, не менее густой, чем у Марги. На полках — книги, много, больше, чем Адар видел в одном месте за всю жизнь.

За столом сидел человек.

Слепым он был в буквальном смысле — глаза закрыты повязкой, плотной, тёмной. Не старый — лет пятидесяти, может, немного больше. Лицо обычное, крепкое, без той театральной странности, которую Адар почему-то ожидал.

— Садись, — сказал Регор, не поворачивая головы.

Адар сел.

— Издалека?

— Из Тарве. Три дня.

— Кто послал?

— Марга.

Регор кивнул — как будто это что-то объяснило.

— Говори.

Адар говорил. Снова — про Эльму, про болезнь, про смерть. Регор слушал и молчал, и лицо его не выражало ничего — ни жалости, ни сочувствия, ни осуждения.

Когда Адар закончил, Регор долго молчал.

— Ты хочешь вернуть её, — сказал он.

— Да.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, — сказал Адар честно. — Именно поэтому я здесь.

Регор встал. Прошёлся по избе — уверенно, несмотря на повязку, он явно знал здесь каждый сантиметр. Взял с полки книгу, вернулся, сел.

— Смерть не обратима, — сказал он. — Это первое и главное. Ты должен это понять не как слова, а как факт. Я не буду делать вид, что существует простой способ взять человека из мёртвых и поставить обратно в живые. Такого нет.

— Но?

Регор посмотрел на него — странный жест при повязке на глазах, но именно так казалось: посмотрел.

— Но, — сказал он, — есть знание. Старое, трудное, опасное — и частично работающее. Я говорю «частично» потому что честен с тобой: я видел, как оно работало, и видел, как оно не работало, и разница между этими случаями не всегда понятна даже мне.

— Что это за знание?

— Это не то, что можно объяснить за один вечер. — Регор помолчал. — Ты умеешь читать?

— Да.

— Хорошо. — Он положил руку на книгу. — Я дам тебе кое-что. Это не ответ на твой вопрос — это начало дороги, которая может привести к ответу, а может не привести. Я не обещаю.

— Что нужно за это?

Регор чуть качнул головой.

— Ничего. Я не торгую знанием. — Пауза. — Я дам тебе три книги. В них то, что люди называли разным: оккультным, запретным, тёмным. Я называю это просто знанием, до которого большинство людей не добирается. Часть из того, что там написано ложь, красивая и убедительная. Часть правда. Различить одно от другого сможешь только ты сам и только на опыте.

— Почему ты мне это даёшь?

Регор помолчал.

— Потому что Марга тебя послала, — сказал он. — Она не посылает случайных людей. — Пауза. — И потому что ты пришёл с горем, а не со злобой.

Адар вернулся в Тарве с тремя книгами. С потертыми переплетами, страницами тёмными от возраста, буквами мелкие и местами трудные.

Он читал по ночам.

Содержание было сложным. Книги были написаны людьми, которые думали иначе, чем думал он. Которые допускали то, что он раньше не допускал. Которые говорили о мире как о месте, где возможно больше, чем видно.

Адар читал и проверял себя: верю? Не верю? Эта часть — похожа на правду? Эта — нет?

Он был рациональным человеком. Был.

Рациональный человек читает то, что написано в этих книгах, и откладывает. Рациональный человек говорит себе: это суеверие, это красивая история, это не работает. Рациональный человек, у которого умерла жена и ребёнок, который не спит нормально уже три месяца — этот человек читает книги о вещах, которые обещают сделать невозможное возможным.

И у этого человека граница между «не верю» и «хочу попробовать» становится тоньше с каждой страницей.

Первый ритуал из книги он попробовал в декабре.

Это было простой заговор на воду, из первой книги, помеченный как «для связи с ушедшими».

Адар выполнил всё точно: вода в деревянной чаше, свеча определённого цвета, слова — он произнёс их вслух, стараясь точно. Потом — тишина и ожидание.

Но ничего не произошло. Он сидел над чашей долго. Вода была водой. Свеча горела. Ничего.

Он закрыл книгу.

Встал, лёг спать, проснулся утром и взял иглу.

Через неделю попробовал второй ритуал. Другой, из второй книги, более сложный. Но и от него не было никакого эффекта.

Через ещё неделю — третий. И снова ничего.

Он не бросал. Адар попробовал ещё раз. И ещё. Каждый раз точнее, внимательнее. Каждый раз надеясь, что в этот раз.

Январь. Февраль.

Одни ритуалы не давали ничего. Другие давали что-то — не то, что обещали, не связь с ушедшими, не голос Эльмы. Один раз у него несколько часов болела голова так сильно, что он не мог двигаться, а потом прошла, и он чувствовал себя странно лёгким, как будто что-то ушло из него. Другой раз был запах. Резкий, незнакомый запах, который появился в мастерской посреди ночи и держался час, а потом исчез. Третий раз — он не мог потом сказать точно, это было или приснилось — что-то сдвинулось в воздухе комнаты, как сдвигается воздух перед грозой.

В марте он вернулся к Регору.

Рассказал про опыты, про то, что получалось и не получалось. Регор слушал внимательнее, чем в первый раз — кивал, иногда останавливал, задавал вопросы. Конкретные вопросы, технические: в какую сторону смотрел, как держал свечу, точно ли произносил слова.

— Ты делаешь правильно, — сказал Регор. — Дело не в ошибках техники.

— А в чём?

— В тебе, — сказал Регор просто. — Эти вещи работают не со всеми. Есть люди, через которых это проходит. Есть — через которых нет.

— Как это изменить?

Регор помолчал.

— Продолжать. — Он дал ещё одну книгу. — Вот эта — другого уровня. Тяжелее. Там есть вещи, от которых бывает физически плохо, но не страшись этого, это пройдёт. И есть вещи, от которых бывает хорошо. Их использовать нежелательно.

— Что значит — нежеланно?

— Сила, — сказал Регор коротко. — Некоторые ритуалы из этой книги могут даровать силу. Я предупреждаю: если придёт — не бери. Или бери, зная, что берёшь.

Адар взял книгу.

— Я беру знание, — сказал он. — Не силу.

— Это редко получается разделить, — сказал Регор. — Но попробуй.

Дорога обратно в этот раз казалась короче.

Адар шёл через лес и думал — не о ритуалах, не о книгах. Думал о том, каким человеком он был год назад.

Взял бы тот человек эту книгу? Выслушал бы он Марга и пошёл бы домой? Был ли он тем же?

Весна в Тарве пришла, как приходит всегда.

Мастерская работала — Адар принимал заказы, шил, говорил с людьми. Снаружи он был почти прежним: чуть тише, чуть дальше взглядом, но работал хорошо, как всегда. Корт получил свой жилет и был доволен. Зита заказала новое платье. Миро пришёл и долго рассказывал про ярмарку в Креште — Адар слушал и кивал, и делал это убедительно.

По ночам он читал.

Новая книга была тяжелее, как и предупреждал Регор. Там были вещи, которые требовали не просто слов и воды в чаше.

Первый раз, когда из книги пришла сила — он понял сразу. Это было не похоже ни на что, что он знал: не на усталость и не на бодрость, не на тепло и не на холод. Это было как если бы воздух вокруг стал плотнее, и в этой плотности было что-то, что слушалось его. Он поднял руку и нитки на столе шевельнулись. Сами. Без ветра.

Он тут же одёрнул руки и нитка упала в ту же секунду. Но с того момента голос по ночам стал громче

*Должно быть ещё что-то*, вторил голос каждый раз когда Адар не контролировал свои мысли. *Ищи, ищи лучше, отдай больше !*