Глава 2 — Проклятая земля, огорчила

Сразу говорю, всем, это моя первая работа просто, первая в жизни, так что если увидели ошибку какую ни будь, то не обращайте внимания, и мне не 20+, мне меньше, так что вот так. (Забыл: планирую 5 глав и всё, больше не повторю)

Дождь лупил по козырьку кепки сплошной, глухой стеной, напрочь смывая остатки вокзальной копоти и шума. Родной город встретил меня сыростью, разбитым в труху асфальтом и глухими серыми пятиэтажками, которые выстроились вдоль дороги, словно бетонные доты на передовой. Всё вокруг казалось выцветшим, застрявшим в каком-то бесконечном полумраке, хотя на календаре был конец февраля. Воздух пах мокрой землей, ржавым железом и застоявшимся дымом котельных — запахом, который я успел напрочь позабыть за два года среди сухих рыжих скал. Тут всё было пропитано какой-то сонной, гнилостной сыростью, совсем непохожей на сухую, раскаленную пыль и пороховую гарь, к которым я привык там, за рекой.

Фланелевая рубаха под затрепанной гражданской курткой быстро наливалась тяжелой влагой, липла к лопаткам, но холода я почти не чувствовал. Внутри по-прежнему стояла та самая глухая, мертвая пустота, с которой я сошел с брони. Пальцы правой руки намертво свело вокруг деревянной ручки коричневого фанерного чемодана. Тяжелый, угловатый, он то и дело бился об колено при каждом шаге, но переложить его в левую руку не было никаких сил — ладонь словно окаменела. Я шел вперед просто по инерции, как заведенный механизм, тупо глядя перед собой на растрескавшиеся бетонные плиты тротуара. Назад оглядываться не хотелось, а впереди не ждало ничего, кроме неизвестности.

Где-то далеко впереди, за пеленой водяной пыли, глухо завыла сирена. Этот звук — тонкий, надрывный, похожий на визг приближающейся мины, — мгновенно ударил по оголенным нервам. Тело сработало само, быстрее, чем успел сообразить мозг. Ноги подкосились, спина судорожно дернулась назад, и я чуть не рухнул в грязную жижу прямо посреди мостовой, едва удержав равновесие в самый последний момент. Сердце заколотилось в горле тяжелыми, неровными толчками, отдавая глухой болью в висках. Я замер на секунду, тяжело дыша, до боли втирая пальцы в холодное дерево чемодана. Прохожие в серых болоньевых плащах покосились на меня с опаской, обходя по дуге, но мне было наплевать. Я просто выпрямился, поправил кепку и потащился дальше, чувствуя, как по спине катится липкий, холодный пот. Война не ушла. Она просто затаилась где-то под кожей, готовая выстрелить от любого резкого звука.

Дорога вела через старые дворы, засаженные корявыми, голыми тополями. Из-за угла одной из хрущевок донеслись резкие, пьяные крики и девичий визг. Я даже шаг не замедлил. Просто скользнул взглядом по темной нише под козырьком подъезда. Там трое местных парней в куцых кожанках и стоптанных туфлях плотно прижали к кирпичной стене девчонку в ярком капроновом платке. Один держал её за сумку, двое других что-то хрипло орали ей прямо в лицо, скаля зубы. Раньше, до призыва, я бы точно не прошел мимо — рванул бы туда, не раздумывая. Но сейчас внутри не повернулось ни единого винтика. Чистая, абсолютная пустота. Чужие беды, чужие крики — всё это казалось мелким, ненастоящим, картонным по сравнению с тем, что осталось на перевалах. Девчонка поймала мой пустой взгляд, попыталась что-то крикнуть, но я уже отвернулся, мерно печатая шаг по лужам. Мой лимит на спасение чужих жизней исчерпался там, где пацаны горели в вертушках. Теперь каждый был сам за себя.

В горле пересохло, заныла старая привычка забивать тоску табачным дымом. Возле облезлой автобусной остановки, крашенной в унылый зеленый цвет, я остановился. Поставил чемодан на мокрый асфальт, полез в карман куртки. Пальцы, онемевшие от сырости, еле выковыряли из помятой пачки фильтровую «Яву». Дешевая одноразовая зажигалка чиркнула три раза, прежде чем слабый огонек схватил сухой табак. Я глубоко, до самой глубины легких, затянулся. Едкий, горький дым привычно ударил по нервам, немного притупляя эту душную тяжесть в груди.

— Слышь, дядь… — из-за угла остановки вынырнули двое.

Оба молодые, лет по восемнадцать, в широких трикотажных штанах и серых кепках-уточках. Лица бледные, наглые, но глаза шустрые, оценивающие. Тот, что повыше, шмыгнул носом и шагнул ближе, обдавая меня запахом дешевого пива и кислого хлеба.

— Дядь, дай сигаретку. Две сигаретки, пожалуйста. А то уши пухнут, а в ларьках шаром покати.

Я не шелохнулся. Даже голову в их сторону не повернул. Просто стоял под дырявым навесом, держа сигарету в зубах, и смотрел сквозь стеклянную стену остановки на серую стену дома напротив. Пацаны потоптались на месте. Тот, что просил, попытался заглянуть мне под козырек кепки, наткнулся на мой взгляд — прямой, неподвижный, какой бывает у людей, которые слишком долго смотрели на смерть. Наглая ухмылка сползла с его лица как-то сразу. Он сделал полшага назад, подтянул повыше воротник куртки и неловко кашлянул.

— Дядь?.. Ладно, до свиданья. Не поговорим, значит, — буркнул он, дернув приятеля за рукав.

Они ушли быстро, почти побежали, постоянно оглядываясь через плечо. Я проводил их глазами, выпустив изо рта густую струю сизого дыма. Они были живыми. Глупыми, сытыми, испуганными обычной тишиной. Для них весь мир ограничивался этим двором и пустой пачкой сигарет. А я стоял на этой остановке как чужеродное тело, как обломок скалы, который случайно занесло в этот тихий, мирный огород.

Сзади, со стороны проспекта, раздался резкий, оглушительный хлопок — то ли глушитель старого грузовика рванул, то ли строительный запал на соседней площадке. Мозг даже не успел зафиксировать источник звука. Мир мгновенно перевернулся. В ушах врубился знакомый, бешеный свист мины, летящей прямо на позицию. Чемодан с грохотом отлетел в сторону. Я плашмя, со всего размаху рухнул на холодный тротуар, лицом прямо в грязную, ледяную лужу. Руки привычно закрыли затылок, пальцы судорожно впились в мокрую асфальтовую крошку. Живот свело от жуткого, животного ожидания взрыва, который сейчас должен был разнести всё вокруг в щепки.

Прошла секунда. Две. Пять. Взрыва не было. Только дождь продолжал мерно стучать по спине, да из лужи в рот затекала горькая, маслянистая вода с привкусом бензина. Я медленно поднял голову. Вокруг было тихо. Сверху, с балкона второго этажа, на меня удивленно смотрела пожилая женщина в теплом платке, державшая в руках эмалированный таз. Она смотрела на меня как на сумасшедшего. Я тяжело поднялся, чувствуя, как по подбородку и груди течет грязная жижа. Рукава куртки полностью промокли, хб на животе потемнело от воды. Лицо горело от стыда и бешенства на самого себя. Проклятая война не отпускала, она сидела внутри глубоко, превращая меня в дерганого психа посреди этого мирного, сонного города. Зачем я вообще выжил, если теперь не умею ходить по обычным улицам? Я подобрал испачканный чемодан, вытер лицо рукавом и пошел дальше, стараясь не смотреть на окна домов.

Мимо, поднимая тучи грязных брызг, с натужным ревом пронеслась желто-синяя «Жигули» советской милиции. Синяя мигалка на крыше тускло крутилась, отбрасывая короткие блики на серые стены хрущевок. Машина шла на скорости, торопилась куда-то в глубь микрорайона. Я проводил её тяжелым, безучастным взглядом. В этом городе кипела какая-то своя жизнь, шли свои скрытые войны, работали новые законы перестройки, о которых трубили из каждого газетного киоска. Но для меня всё это было чужим. Пустым спектаклем, в котором мне не было места.

Вот и мой двор. Знакомая пятиэтажка из серого панельного бетона, трижды вспомненная на ночных постах под Кандагаром. Мой подъезд находился в самом конце, за углом, где густо разрослись кусты старой сирени. Шаг за шагом я приближался к дому, и внутри, сквозь глухую пустоту, наконец-то начало пробиваться что-то живое. Тонкая, едва уловимая ниточка тепла. Там, на первом этаже, за шторами с крупными цветами, была моя квартира. И там жила она. Девушка, с которой мы пробегали все восьмидесятые, которая писала мне редкие письма на тонкой бумаге. Мечта о её волосах, о её голосе — это единственное, что помогало мне не сойти с ума, когда мы собирали по частям пацанов после очередного подрыва.

Вдруг из-за угла подъезда донесся приглушенный, отчетливый смех. Этот голос я бы узнал из миллиона других. Мягкий, чуть хрипловатый, со смешным протягиванием гласных. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что заболели ребра. Живое чувство, дремавшее два года, рвануло наружу с корнем. Я аккуратно, чисто на автомате — так, как учили в разведвыходах, бесшумно, ставя ногу с носка на пятку — подошел к углу дома. Затаил дыхание, прижался плечом к сырой, холодной стене и осторожно заглянул за кирпичный выступ.

Она стояла прямо у двери моего подъезда. На ней было модное осеннее пальто с широкими плечами и яркий шарф, который я никогда раньше не видел. Лицо горело румянцем, глаза блестели так, как никогда не блестели в моих воспоминаниях. Но смотрела она не на окна нашей квартиры. Она смотрела снизу вверх на высокого парня в синей спортивной куртке «Адидас» с белыми полосками на рукавах и модных импортных кроссовках. Парень что-то тихо шептал ей, белозубо улыбаясь, и крутил на пальце ключи от машины. Она тихо хихикала, кокетливо поводя плечом, а потом мягко, по-хозяйски положила руку ему на грудь. Парень перехватил её за талию, плотно прижал к сырой стене подъезда, и их лица потянулись друг к другу для долгого, привычного поцелуя.

Внутри меня будто рванул фугас. Прямое попадание в самый центр груди, туда, где еще секунду назад теплилась последняя надежда на возвращение. Но звука взрыва не было. Была только черная, ледяная, уничтожающая всё на своем пути боль. Земля ушла из-под ног. Вся моя война, все эти чертовы перевалы, вертушки, погибший Серега, Сашка, хрипящий в крови, Илья, умиравший на моих руках — всё это в один миг обесценилось, превратилось в какой-то дурацкий, никому не нужный фарс. Пока я там гнил заживо, цепляясь за её образ как за спасительный круг, здесь жизнь шла своим чередом. Яркая, сытая, с парнями в «Адидасе» и поцелуями у подъезда.

Я не стал кричать. Не стал бросать чемодан и бить рожу этому холеному кавалеру. На это просто не было сил. Я медленно отступил назад, в тень кустов сирени, чувствуя, как лицо сводит судорога от глухой, невыносимой обиды. На секунду взгляд упал на мокрый асфальт под ногами. Накопившаяся внутри злость, пополам с горькой слюной, подступила к горлу. Я с силой, громко плюнул в их сторону, в этот грязный, равнодушный воздух, в эту предавшую меня жизнь. Плевок глухо шлепнулся на мокрый бетон, не долетев до них всего пару метров. Они даже не обернулись, слишком занятые друг другом.

Повернувшись спиной к углу, я обошел дом с другой стороны, ковыляя на неслушающихся, налитых свинцом ногах. Голова шла кругом, перед глазами плыли серые пятна. Мир окончательно рухнул, оставив после себя лишь выжженное поле.

Я подошел к двери своего подъезда, когда они уже ушли. Железная ручка была холодной, обжигающей пальцы. Коридор встретил меня привычным, с детства знакомым запахом сырого подвала и жареной картошки из соседних квартир. Я дошел до своей двери на первом этаже. Пальцы судорожно, со второй попытки воткнули длинный ключ в замочную скважину. Металл заскрежетал, замок с тяжелым щелчком поддался. Я толкнул дверь, перешагнул порог и зашел внутрь, погружаясь в глухую, давящую темноту пустой прихожей. Дверь за моей спиной захлопнулась, отрезав меня от этого чужого, мирного мира навсегда.