Глава 4 — Здание

Переносить еду было тяжело. Я брал столько, сколько мог удержать, прижимал к груди, стараясь не уронить. Несколько раз яблоки выскальзывали и катились в траву, и каждый раз я злился на себя больше, чем следовало. Дыхание сбивалось, сердце колотилось глухо, но я продолжал.

Под деревом я снова начал расчищать землю. Трава здесь поддавалась легче, будто сама уступала. Я разгребал её руками, отбрасывал в стороны, формируя неровный круг. Земля под ней была прохладной и влажной.

Я сложил яблоки у корней, аккуратно, почти по порядку, и сел рядом, прислонившись спиной к стволу. Дерево было холодным, твёрдым, но надёжным. Здесь я чувствовал себя чуть менее открытым.

Отдыхать долго я не позволил себе. Слишком хорошо знал это ощущение — если остановишься, можешь не встать.

Я осмотрелся в поисках того, из чего можно было бы сделать хоть какое-то укрытие. Сухие ветки, обломанные сучья, толстые листья. Я начал таскать всё, что находил поблизости, складывая у основания дерева. Движения были медленными, осторожными, но в них уже появлялся порядок.

Это не будет домом.Просто место, где можно переждать.

Я выложил ветки под углом к стволу, одну на другую, проверяя, держатся ли они. Где-то приходилось переделывать, где-то усиливать. Пот стекал по лицу, руки дрожали, но работа отвлекала. Мысли становились проще. Короче.

Когда я наконец отступил на шаг и посмотрел на результат, это было похоже на зачаток хаты — кривой, неуклюжей, но своей. Я опустился на землю рядом, чувствуя, как усталость снова накрывает, медленно, но уверенно.

Сначала еда.

Потом восстановление.Потом всё остальное.

Я закрыл глаза всего на секунду, просто чтобы перевести дыхание, и сжал ладонью кору дерева, словно проверяя, что оно всё ещё здесь.

Я поднялся с земли не сразу. Сначала просто сидел, прислонившись к дереву, чувствуя, как тело будто сопротивляется каждому следующему действию. Слабость не уходила — она копилась где-то внутри, как холод, который не чувствуется сразу, но медленно проникает под кожу.

Но если лечь сейчас — можно больше не встать.

Я заставил себя подняться и снова осмотреть то, что успел сделать. Каркас был слишком открытым. Ветки лежали неровно, между ними оставались щели, через которые ночью легко пройдёт холод. Я представил, как ветер будет гулять внутри, и это ощущение заставило меня двигаться дальше.

Я начал искать всё, что могло подойти для крыши.

Сухие листья, куски коры, длинные травяные стебли — всё это я тащил к хате и складывал рядом. Иногда приходилось возвращаться за одним и тем же маршрутом по несколько раз, и с каждым разом шаги становились тяжелее. Ноги путались, колени подгибались, дыхание сбивалось.

Я уложил самые длинные ветки сверху, наклонив их к стволу, чтобы получился скат. Проверил — держатся. Потом начал заполнять промежутки: листьями, травой, корой. Делал это медленно, почти аккуратно, будто от этого зависело что-то важное, большее, чем просто укрытие.

Пальцы плохо слушались. Иногда я ловил себя на том, что просто держу ветку и смотрю на неё, забыв, что хотел сделать. Тогда приходилось останавливаться, глубоко дышать и напоминать себе — ещё немного.

Когда я закончил с крышей, внутри стало темнее. Но это была хорошая темнота. Закрытая. Тишина здесь ощущалась иначе — приглушённой, плотной.

Я забрался внутрь и сел, поджав ноги. Земля всё ещё тянула холодом, и я начал укладывать под себя остатки травы, листья, всё, что могло хоть немного изолировать от почвы. Получилось неровно, неудобно, но лучше, чем ничего.

Я замер, прислушиваясь.

Сердце билось глухо, медленно. В ушах стоял тихий звон. Глаза сами собой закрывались, и это пугало сильнее всего. Я понимал, что если позволю себе уснуть сейчас, в таком состоянии, — могу просто не проснуться.

Мысль была простой и страшной.

Я сжал зубы и открыл глаза. Темнота перед лицом качнулась. Я прижал ладонь к груди, ощущая, как она поднимается и опускается. Дышал специально глубже, считая вдохи, лишь бы не дать сознанию ускользнуть.

Холод подбирался медленно. Сначала к ногам, потом выше. Я обернул вокруг себя всё, что было — тряпки, листья, даже куски коры, которые удалось отломать. Они царапали кожу, но я терпел. Лучше так, чем дрожать.

Я сидел, не двигаясь, боясь лечь полностью. Боясь закрыть глаза надолго. Время тянулось странно — будто ночь не спешила наступать, но и день уже закончился.

В какой-то момент я понял, что дрожь стала слабее. Не потому что стало теплее — просто сил на неё почти не осталось. Это осознание испугало меня по-настоящему.

Я тихо прошептал что-то себе под нос — не слова, просто звук, чтобы убедиться, что ещё здесь. Потом ещё раз. Голос вышел хриплым, чужим.

Я заставил себя лечь, осторожно, на бок, оставив одну руку прижатой к земле, другую — к груди. Неудобно. Жёстко. Холодно.

Но тело уже не спрашивало разрешения.

Последняя мысль была не о страхе и не о боли.А о том, что если утро не придёт — я даже не узнаю об этом.

Темнота сомкнулась медленно, без резкого края.

Ночь начал наступать. Она подползала медленно, как холод, который сначала касается кончиков пальцев, а потом уже не отпускает. Я то проваливался куда-то, то снова выныривал, не понимая, сплю или просто лежу с закрытыми глазами.

Мысли распадались.

Иногда казалось, что слышу собственное дыхание слишком отчётливо — будто оно не внутри, а где-то рядом. Потом это ощущение исчезало. Я ловил себя на том, что считаю удары сердца, потому что если перестану — они могут исчезнуть вместе со мной.

Тело ныло целиком. Не болью — тянущей усталостью. Как будто меня долго несли, а потом просто бросили и забыли. Пальцы немели, и я время от времени шевелил ими, проверяя, слушаются ли они ещё.

Иногда перед закрытыми глазами вспыхивали образы — не воспоминания, а какие-то обрывки: тёмные силуэты, высокие формы, ощущение пространства, слишком большого для человека. Я не мог сказать, видел ли это на самом деле или это просто игра измученного сознания.

Я не двигался. Боялся лишний раз пошевелиться, будто движение могло потратить последние остатки тепла. Внутри хаты было темно, почти полностью, но это давало странное чувство защищённости. Ствол дерева рядом ощущался как что-то надёжное, неподвижное, древнее.

В какой-то момент я понял, что больше не чувствую холода так остро. Это насторожило. Я попытался глубже вдохнуть, но дыхание вышло слабым, поверхностным. Тогда я снова начал считать — вдох, выдох, ещё один.

Сознание ускользало, цепляясь за мелочи: за запах сырой земли, за шорох листьев где-то снаружи, за ощущение ткани под пальцами.

А потом между мыслями появилась тишина.

Не пустота — именно тишина.

***

Я очнулся от света.

Он был не ярким, но непривычным после темноты. Сквозь щели в крыше пробивались тонкие полосы утра. Они ложились на землю, на мои руки, на кору дерева рядом.

Я не сразу понял, где нахожусь.

Тело не слушалось. Попытка пошевелиться отдалась тупой тяжестью в мышцах. Казалось, что я пролежал здесь гораздо дольше, чем одну ночь. Горло пересохло, язык будто прилип к нёбу.

Я медленно сел, опираясь на ствол. В голове было пусто и тяжело одновременно. Вспоминать ничего не хотелось — даже вчерашний день ощущался далёким, как будто это было не со мной.

Потом пришёл голод.

Он был резким, почти болезненным. Желудок сжался, и на секунду потемнело в глазах. Я машинально огляделся и только тогда заметил то, что вчера оставил рядом.

Яблоки.

Они лежали прямо на земле, покрытые пылью и мелкими травинками. Я схватил одно, даже не протерев, и впился зубами. Сок потёк по подбородку, по пальцам, но мне было всё равно. Я ел быстро, жадно, почти не жуя, сразу потянулся за вторым.

Боль в теле отступила на второй план. Всё остальное тоже. Я просто ел, чувствуя, как сладость и кислота возвращают что-то внутри — силы, ясность, само ощущение себя.

Я жевал и одновременно осматривался, поворачивая голову медленно, чтобы не закружилось. Дерево над мной уходило вверх так высоко, что его верхушка терялась где-то в листве. Свет пробивался сквозь кроны, рассыпаясь пятнами.

Я стоял, прислонившись к стволу, с яблоками в обеих руках, и ел, не останавливаясь. Даже когда челюсти начали уставать. Даже когда пальцы дрожали.

Только спустя время я заметил, что боль в боку никуда не делась. Она просто ждала. Напоминала о падении, о вчерашнем спуске, о том, что тело всё ещё повреждено.

Я остановился. Сделал глубокий вдох. Воздух был холодным, утренним, чистым.

Нужно было продолжать.

Я доел последнее яблоко медленно, уже заставляя себя не спешить. Сок подсох на пальцах, кожа стала липкой. Я вытер руки о траву и несколько секунд просто стоял, прислушиваясь к телу.

Слабость не ушла. Она лишь отступила на шаг, позволив двигаться.

Нужно было решить, что делать дальше.

Мыслей было немного и все они крутились вокруг одного — еды и воды. Без этого всё остальное теряло смысл. Я посмотрел на деревья вокруг: плоды висели выше, чем казалось вчера, а трава под ними была такой густой, что скрывала землю полностью. Пройти сквозь неё было трудно — она цеплялась за ноги, за одежду, замедляла каждый шаг.

Я двинулся вдоль края поляны, стараясь не уходить далеко от дерева, под которым ночевал. Шёл медленно, проверяя почву перед каждым шагом. Иногда нога уходила в мягкое, влажное место, и тогда приходилось останавливаться, восстанавливая равновесие.

Я собирал всё, что казалось пригодным. Яблоки, упавшие в траву, приходилось буквально нащупывать руками. Некоторые были мягкими, испорченными — их я сразу отбрасывал. Другие выглядели целыми, и я складывал их в ткань, связывая узлом, чтобы получилась примитивная сумка.

Со временем плечо начало ныть. Вес был небольшим, но тело реагировало остро на любую нагрузку. Я остановился, прислонился к стволу одного из деревьев и закрыл глаза.

Тишина здесь была странной. Не мёртвой — просто пустой. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Лишь собственное дыхание и редкий шорох травы, когда я двигался.

Когда я снова пошёл, впереди начало проступать нечто иное. Среди зелени виднелись ровные линии. Слишком ровные для природы.

Я подошёл ближе и остановился.

Это было поле.

Когда-то здесь явно выращивали что-то. Земля под травой была выровнена, местами угадывались старые борозды. Трава выросла выше меня, плотная, спутанная, будто за много лет никто её не трогал. Дальше поле уходило так далеко, что края терялись в утренней дымке.

Я сделал несколько шагов внутрь и тут же пожалел об этом. Трава цеплялась за ноги, за руки, за ткань. Внутри было душно, влажно, трудно дышать. Видимость почти пропала — я видел лишь на несколько метров вперёд.

Я остановился, чтобы не потерять направление.

Мысль о том, что можно заблудиться прямо здесь, среди бывшего поля, была неприятной. Я вернулся назад, к краю, где ещё можно было ориентироваться по деревьям.

Только тогда я заметил строения.

Сначала одно — тёмный прямоугольник на склоне ниже. Потом ещё. И ещё. Каменные, тяжёлые, с обвалившимися крышами и провалами вместо окон. Они стояли далеко, внизу, разбросанные, как будто кто-то строил их без всякого порядка.

Много домов.

Слишком много для одного места.

Я долго смотрел на них, не двигаясь. Расстояние между мной и ближайшим домом казалось огромным. Спуск туда занял бы время и силы, которых у меня почти не было.

Я перевёл взгляд обратно на поле. Потом на яблони. Потом на дерево за спиной.

Нужно было решить, что важнее сейчас.

Я выбрал еду.

Я продолжил собирать яблоки, двигаясь осторожно, запоминая ориентиры: искривлённый ствол, камень у корней, обломанную ветку. Время от времени я останавливался, проверяя дыхание, слушая, как тело реагирует.

К полудню усталость снова навалилась тяжёлой волной. Плечи горели, ноги дрожали, а мысль о том, чтобы просто сесть и не вставать, становилась всё навязчивее.

Я вернулся к дереву с добычей и сел на землю, прислонившись спиной к коре. Яблок было достаточно, чтобы прожить ещё день. Может, два.

Это немного успокаивало.

Но дома внизу никуда не делись.

Я знал, что рано или поздно мне придётся туда спуститься.