Глава 1 — Кольцо

Холод был первым, что он осознал. Не тот холод, что пробирает до костей зимой, а глубокий, внутренний, будто кто-то вынул всё тепло из тела вместе с кровью. Он лежал на спине, укрытый тонким одеялом, но оно не грело. Оно вообще не ощущалось.

В палате стояла тишина. Только монотонный писк монитора да редкие удары капель дождя о стекло нарушали её. За окном уже стемнело. Фонарь за стеной соседнего здания отбрасывал тусклый жёлтый свет на мокрый асфальт. Обои местами отклеились, обнажая бетон. На тумбочке — пустой стакан, пачка салфеток и треснувший телефон, который никто не заряжал уже два дня.

Он попытался пошевелить пальцами. Получилось не сразу — конечности казались чужими, тяжёлыми. В горле пересохло, но попросить воды было не у кого. Да и не хотелось.

Сколько я здесь? День? Три?

Он потерял счёт времени. Да и зачем его считать, если ждать некого и нечего.

Медсестра зашла ближе к полуночи. Она даже не взглянула на него — проверила капельницу, записала что-то в планшет и вышла, хлопнув дверью. Ни слова. Ни взгляда.

Правильно, — подумал он. — Зачем тратить слова на того, кто всё равно умрёт.

Он закрыл глаза.

Перед внутренним взором мелькнули обрывки памяти. Детский дом. Он в углу комнаты, пока другие дети играли. Школа. Он за последней партой, никто не садился рядом. Выпускной. Он ушёл незаметно, пока остальные обнимались и плакали.

Никто его не искал.

Никому не нужен, — констатировал он привычно, без горечи. Просто как факт.

Пульс замедлился. Монитор запищал чаще, потом реже, потом перешёл на протяжный, ровный звук.

Он почувствовал, как что-то отпускает. Не боль — она ушла давно. Не страх — его тоже не было. Просто пустота, которая жила в нём всегда, наконец-то заполнила всё тело.

Холодно… но уже не страшно.

Последняя мысль утонула в тишине.

Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, смывая грязь с пыльного подоконника. Фонарь мигнул в последний раз и погас.

В палате стало темно.

А потом — свет.

Свет был тёплым. Не резким, не больничным — мягким, живым. Он чувствовал его даже сквозь закрытые веки.

Я умер? — подумал он. — Это что, рай?

Но рай не пахнет потом, молоком и чем-то травяным.

Он попытался пошевелиться и понял, что не может. Тело не слушалось. Вместо рук и ног были какие-то маленькие, беспомощные отростки. Вместо привычной тяжести в теле — лёгкость, пугающая и непривычная.

Что за чёрт?

Он открыл глаза.

И увидел лицо. Женское. Красивое, уставшее, с красными глазами — будто она только что плакала. Но плакала от счастья.

— Смотри, какой хорошенький… — прошептала она дрожащим голосом.

Она… смотрит на меня?

Он попытался отвернуться, но шея не слушалась. Вместо этого он издал какой-то тонкий, беспомощный звук.

— Спокойно, маленький, — раздался мужской голос. Спокойный, тёплый, в нём чувствовалась усталость, но больше — счастье.

Мужчина наклонился над ним. У него были усталые глаза и лёгкая щетина. Он смотрел на него с таким выражением, которого он никогда раньше не видел.

Что это? Забота? Любовь?

Женщина взяла его на руки. Осторожно, бережно. Он почувствовал тепло её тела, услышал стук её сердца.

Тепло, — подумал он. — Настоящее тепло. Не от батареи, не от лампы. Живое.

— Добро пожаловать в мир, малыш, — сказала она тихо.

В мир? Я… переродился?

Рядом стоял отец. Положил руку на плечо жены и тихо сказал:

— Назовём его Кадзуки.

Моя мать кивнула, вытирая слёзы.

Кадзуки, — повторил я про себя, запоминая. — Теперь меня так зовут.

Я закрыл глаза и позволил теплу убаюкать себя. Впервые за очень долгое время я не был один. Может, здесь всё будет по-другому, — Подумал я засыпая

Я проснулся.

Не знаю, как это объяснить — просто в один миг темнота исчезла, и я открыл глаза.

Свет. Яркий, золотистый, тёплый. Я зажмурился, потом приоткрыл снова. Глаза болели — слишком ярко. Но я терпел.

Потолок. Деревянный. Какие-то балки, тени от них ползут по потолку.

Где я?

Попробовал пошевелиться — и замер. Тело не слушалось. Вместо привычных рук и ног — маленькие, беспомощные отростки. Я не мог даже голову повернуть.

Что за чёрт?

Я попытался сесть. Не получилось. Вместо этого издал какой-то тонкий, жалобный звук.

Крик. Мой собственный крик. Детский.

Я… ребёнок?

Тишина в голове. Потом — шум. Мысли понеслись, как лавина.

Я умер. Точно. Был монитор, писк, потом ровный звук, потом темнота. А теперь я здесь.

Я думал это был сон.

Значит, перерождение существует?

Я лежал и смотрел в потолок. Мысли крутились.

Дерево, тени, пахнет чем-то травяным, молоком, деревом.

Где я? Это дом? Почему я тут?

Я услышал дыхание. Рядом, в той же комнате. Кто-то спал. Я не мог повернуть голову, только слышал ровное дыхание. Может, двое? Один дышал тихо, другой — чуть громче.

Родители? У меня есть родители?

Я не знал, что чувствовать. В прошлой жизни у меня никогда не было родителей. Детдом, чужие тёти, казённые стены. Никто не держал меня на руках. Никто не ждал.

А здесь — ждут?

Я снова задумался.

А что случается с другими после смерти? Те, кто умер до меня — они тоже переродились? Или только я? Или это случайность?

Я не знал ответа. И, наверное, никогда не узнаю.

А потом я вспомнил голоса, которые слышал сквозь сон. Женский и мужской. Они говорили на чужом языке, странные звуки, но я…. Я понимал их. С самого первого мгновения. Без всякого обучения. Слова были незнакомыми, но смысл приходил сам собой, будто кто-то вложил его мне в голову вместе с душой.

Странно, — подумал я. — Это ещё одно чудо этого мира? Или я просто родился с таким даром?

Я не знал. И не мог спросить. Вместо слов из горла вырывался только тонкий, беспомощный крик.

Дыхание за спиной изменилось. Кто-то зашевелился.

— Ты слышишь? — шёпот. Женский голос. Тёплый, сонный.

— Мм? — ответил мужской. Тоже шёпотом.

— Кадзуки проснулся.

Я почувствовал, как кто-то встал, подошёл ближе. Надо мной нависло лицо. Женское. Красивое. Сонные глаза смотрели на меня, губы растянулись в улыбке.

— Доброе утро, Кадзуки, — сказала она тихо.

Я хотел ответить. Сказать «кто ты?» или «где я?», но из горла вырвался только тонкий, беспомощный крик.

Она засмеялась тихо, счастливо.

— Какой ты у меня голосистый.

Потом подошёл мужчина. Встал рядом, положил руку ей на плечо. У него были усталые глаза, но он тоже улыбался.

Они рады мне. Они правда рады.

Женщина взяла меня на руки. Осторожно, бережно. Я почувствовал тепло её тела. Её руки. Её сердце.

Тук-тук-тук.

Я вдруг понял, что плачу. Не потому что больно, не потому что страшно. А потому что впервые за всю свою жизнь я чувствовал что-то тёплое. Живое.

Это мама. Так вот как это.

Она прижала меня к груди и закачала.

Я закрыл глаза и позволил теплу убаюкать себя.

Я никогда ещё не был так счастлив.

Первые полгода я молчал. Не потому что не хотел говорить — язык просто не слушался, губы . Я хотел сказать "Мама" или "Папа" но не получалось. Может это и к лучшему, вдруг они испугаются если я буду много разговаривать.

В один день — мне тогда было около года — мать сидела рядом с моей колыбелью и что-то напевала. Я смотрел на неё и вдруг почуствовал, что могу говорить. Я ни секунды не думав сказал

— Ма-ма

Она замерла. Потом посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, и её губы задрожали.

— Ты… ты сказал «мама»? — спросила она шёпотом.

Я улыбнулся и повторил:

— Мама.

Она заплакала. От счастья. Схватила меня на руки, прижала к себе и закричала в другую комнату:

— Рейз! Он сказал первое слово! Он назвал меня мамой!

Отец прибежал, запыхавшись. Он смотрел то на меня, то на неё, и улыбался.

— Ну-ка, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Скажи «папа».

Я промолчал.

— Молчит, — вздохнул отец, но в голосе его смех.

— Он сказал «мама»! — повторила мать. — Это главное.

Когда мне исполнилось три, я уже говорил свободно. Почти как взрослый. Слишком хорошо для трёхлетнего ребёнка, и я это знал. Поэтому приходилось притворяться.

— Кадзуки, — Моя мать Лилит позвала меня завтракать.

— Иди сюда.

Я сидел на полу в своей комнате и «играл» с деревянными кубиками. На самом деле я думал. Всё время думал.

Три года. Я в этом мире уже три года. И до сих пор не знаю о нём почти ничего.

Но кое-что я заметил сразу. Дни сдесь длиннее

Я вспомнил свои первые попытки понять здешнее время. Солнце вставало и садилось дольше. Я считал часы — насколько мог, конечно. И оказалось, что в сутках не двадцать четыре часа, а около тридцати двух.

Тридцать два. И это чувствуется. Я дольше устаю, дольше просыпаюсь. Но организм привык.

Я отложил эту мысль в дальний угол сознания и вернулся к кубикам, вспоминая обрывки разговоров родителей. Стихии. Мана. Церковь. Какие-то классы. Неужели я в фентези мире?

— Кадзуки! Идёшь?

— Иду, — ответил я, откладывая кубики.

Отец уже сидел за столом, когда я вошёл.

— Ты такой серьёзный, — сказал он. — Для трёх летнего.

— Он просто спокойный, — вступилась мать. — Некоторые дети такие.

Она защищает меня. Даже не зная правды.

— Я есть хочу, — сказал я, чтобы сменить тему.

Я сел на стул. Мать поставила передо мной тарелку с кашей. Я начал есть, украдкой поглядывая на отца.

— Папа, — спросил я.

— А что такое стихии?

Он замер. На мгновение в его глазах мелькнула тревога, но он быстро взял себя в руки.

— Откуда ты знаешь это слово? — спросил он.

— Слышал от тебя, — соврал я. — Ты с мамой говорили.

Мы почти никогда не говорим о стихиях при нём, — промелькнуло у отца на лице, но он кивнул.

— Ладно, — он отодвинул свою тарелку.

— Расскажу. Но ты должен понять… это не для чужих ушей. Никому, понимаешь?

Я серьёзно кивнул.

— Никому.

Отец посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я уже знал этот взгляд — он проверял, насколько я готов слушать. И можно ли мне доверять.

— Ладно, — сказал он. — Слушай внимательно, Кадзуки. Это важно.

Я кивнул, хотя внутри уже всё кипело от нетерпения. Наконец-то. Ответы.

— В нашем мире есть четыре стихии, — начал отец. — Лёд, Молния, Свет и… — он запнулся, посмотрел на мать. Та кивнула, и он продолжил. — И Пустота.

Я и правда в фентези мире. Но кто мне ответит, как?

— Каждый человек рождается с одной из этих стихий. Её нельзя поменять, нельзя выбрать. Она даётся один раз и навсегда, — отец говорил спокойно, но я видел напряжение в его плечах. — Кто-то рождается с Льдом. Кто-то с Молнией. Кто-то со Светом. А кто-то… с Пустотой.

— А какая у тебя? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Отец помолчал. Мать отвела взгляд.

— У меня… Пустота, — сказал он тихо. — Поэтому мы живём здесь, вдали от людей. Поэтому ты почти не выходишь из дома.

Я изобразил удивление. Похоже, у меня получалось неплохо.

— А мама?

— У мамы — Свет, — ответил отец.

— А у меня какая? — спросил я.

Родители переглянулись.

— Мы не знаем, — сказала мать, подходя ближе. — Стихия проявляется в разном возрасте, иногда поздно.

— Но это не всё, — продолжил отец, чтобы сменить тему. — Стихия — это только то, что ты можешь использовать. А как ты это используешь — зависит от твоего класса.

— Класса?

— Есть три класса, — отец поднял три пальца. — Мечник. Лучник. Маг. Мечник использует ману в ударе мечом. Лучник передаёт её стреле. Маг стреляет маной напрямую.

— Что такое мана? — спросил я.

Отец на мгновение задумался, подбирая слова.

— Мана — это сила, которая течёт внутри каждого живого существа. Она как тепло. Чувствуешь её, когда бегаешь или злишься, когда здоров или болен. Она везде — в людях, в зверях, даже в воздухе и земле.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Да, я чувствовал её. Тепло в груди, в руках, в кончиках пальцев.

— Откуда она берётся? — спросил я, открывая глаза.

— Она рождается вместе с нами, — ответила мать. — У каждого человека есть свой резервуар маны. С рождения он мал, но с возрастом растёт. Чем ты старше, тем больше маны можешь накопить. И тем сильнее может быть твой удар.

— Но есть и ограничения, — добавил отец. — Если потратишь слишком много маны за раз, устанешь. Если потратишь всю — упадёшь без сил, а то и умрёшь.

Я кивнул.

Значит, мана — это как выносливость. Чем больше тренируешься, тем больше можешь.

— А как… ну… используют ману? — спросил я.

— По-разному, — отец пожал плечами. — Мечник направляет её в меч. Лучник — в стрелу. Маг — прямо из рук. Но основа одна: нужно хотеть. Нужно сосредоточиться и направить поток.

— А… что насчёт Пустоты? — спросил я.

Тишина повисла в комнате.

Отец переглянулся с матерью. В её глазах я увидел страх.

— Пустота… она не такая, как другие стихии, — медленно сказал отец. — Она поглощает. Она уничтожает. Она не оставляет следов. И поэтому церковь…

— Боится её, — закончила мать.

— И ненавидит, — добавил отец. — Поэтому, Кадзуки, ты должен запомнить. Стихия может оказаться любой. Но если когда-нибудь поймёшь, что твоя стихия — Пустота, ты должен скрывать это. Всегда. Даже от друзей. Даже от… — он запнулся. — Даже от тех, кому доверяешь.

— Иначе церковь узнает и убьёт тебя, — тихо сказала мать.

Я смотрел на них обоих и чувствовал, как растёт внутри что-то тяжёлое. Не страх. Злость. На церковь. На этот мир, который убивает людей за то, с чем они родились.

Но я промолчал.

— Понял, — сказал я.

Отец кивнул, и я увидел в его глазах облегчение.

— Хорошо, — он протянул руку и потрепал меня по голове. — До десяти лет мана всё равно почти не тренируется. Но учиться контролировать себя можно и нужно. Я покажу тебе несколько упражнений. Но позже.

— А можно сейчас? — спросил я.

Отец усмехнулся.

— Какой нетерпеливый. Ладно. Но сначала доешь кашу.

Я посмотрел на тарелку. Каша давно остыла.

Стихии, классы, мана, — мысленно перечислял я, торопливо жуя. — И опасность Пустоты.

Какая стихия у меня? Я пока не знаю. Но если это Пустота… я должен буду скрывать это.

Я поднял глаза на отца. Если у него Пустота, и он выжил — значит, и у меня получится.

Отец сдержал слово. В тот же день, после завтрака, он усадил меня на пол напротив себя.

— Садись ровно, — сказал он. — Закрой глаза. Чувствуешь тепло внутри?

Я закрыл глаза. Сначала ничего. Потом — да. Лёгкое, едва уловимое тепло в груди. Оно разливалось медленно, как вода из перевёрнутой чашки.

— Чувствую, — ответил я.

— Это мана, — сказал отец. — Не пытайся её вытолкнуть или сжать. Просто… знай, что она там. Привыкай к ней.

Мы сидели так несколько минут. Я учился просто ощущать ману, не пытаясь с ней что-то сделать.

— А если я захочу её использовать? — спросил я.

— Пока рано, — ответил отец. — Твоя стихия ещё не проявилась. Когда проявится — тогда и будем думать. А пока просто учись чувствовать.

— Это как привыкать к новому пальцу или к новой руке, — добавил он. — Сначала странно. Потом перестаёшь замечать.

Я кивнул, сосредотачиваясь на своих ощущениях.

Мы занимались уже около часа, когда в дверь постучали.

Отец напрягся. В этом доме редко стучали.

— Сиди тихо, — сказал он, поднимаясь. — Я посмотрю.

Отец вышел в коридор. Я слышал, как он подошёл к дверям, как щёлкнул замок. Потом — голоса.

— Здравствуй, — голос женщины был низким, спокойным.

— А, это ты, — голос отца стал мягче. — Проходи. Я сейчас.

Они о чём-то переговорили вполголоса, потом отец крикнул матери:

— Мы на кухню. Поговорить надо.

Мать выглянула из своей комнаты, кивнула, и отец ушёл с гостьей.

Я сидел на полу и ждал. Мать подошла ко мне, поправила одежду, улыбнулась.

— Всё хорошо, — сказала она.

— Это наша знакомая. Она хорошая.

— Кто она? — спросил я.

Мать помолчала, подбирая слова.

— Её зовут Инадзума, она маг молнии — сказала она.

— Мы знаем её давно. Ещё до твоего рождения. Она помогает нам иногда.

— А почему папа ушёл с ней на кухню? — спросил я.

— Она знает о твоём отце, — тихо сказала мать. — О его стихии. И не сдала нас церкви.

— Почему? — спросил я.

Мать вздохнула.

— Потому что она добрая. — ответила она.

— И потому что мы помогли ей когда-то. Она не забыла.

Я кивнул, хотя вопросов было ещё много.

Маг Молнии, — подумал я. Друг семьи. Знает об отце. И молчит.

— Она опасна? — спросил я.

Мать покачала головой.

— Нет. Она как родная для нас.

Через некоторое время отец и Инадзума вышли из кухни.

— Не хочешь посмотреть на него? — спросил отец.

— Конечно, хочу, — ответила она.

— Я же не просто так пришла.

Они вошли в комнату. Я сидел на полу и ждал. Разглядывал её исподтишка.

Она была невысокой. На полголовы ниже отца. На ней была длинная мантия тёмно-синего цвета с золотыми узорами по краям — как молнии, застывшие в ткани. В руках она держала посох, украшенный мерцающим кристаллом наверху. А на голове — широкая шляпа, немного сползающая набок.

Как волшебница из сказок, — подумал я.

— Ну, — она наклонилась ко мне и улыбнулась. Глаза у неё были добрые, с морщинками в уголках.

— А это, видимо, тот самый Кадзуки?

— Да, — ответила мать.

— Наш сын.

Она опустилась на колени, поставив посох рядом, и внимательно посмотрела на меня.

— Здравствуй, Кадзуки, — сказала она.

— Меня зовут Инадзума. Я старая подруга твоих родителей. Очень старая, — она усмехнулась. — Но выгляжу молодо, правда?

Я не знал, что ответить, поэтому просто кивнул.

— Он у тебя молчаливый, — заметила она, оборачиваясь к матери.

— Да, — мать снова улыбнулась. — Он у нас такой. Думает много, говорит мало.

Инадзума снова посмотрела на меня.

— Это хорошо, — сказала она. — Умение молчать иногда важнее умения говорить. Особенно в нашем мире.

Она протянула руку и потрепала меня по голове. Ладонь у неё была тёплой и сухой.

— Не бойся меня, маленький, — сказала она мягко. — Я не обижу. И никому про тебя не расскажу. Честно-честно.

Она подмигнула, и я вдруг понял, что верю ей. Не знаю почему. Может, из-за улыбки. Может, из-за того, как тепло она смотрела на меня.

— Ты хороший мальчик, — сказала она тихо.

— Я это вижу.

Она встала, взяла посох и повернулась к родителям.

— Ладно, мне пора. Дела. Но я загляну ещё. Обязательно.

Она подошла к дверям, остановилась и обернулась.

— Кадзуки, — сказала она. — Если понадобится помощь — обращайся. Хорошо?

— Хорошо.

Она улыбнулась напоследок и вышла. Отец закрыл за ней дверь.

Мать подошла ко мне и обняла.

— Видишь, — сказала она тихо.

— В мире есть и добрые люди.

Я смотрел на закрытую дверь.

Маг Молнии, — подумал я. — Друг семьи. Добрая. Не боится Пустоты.

Если она может молчать — значит, не все в этом мире ненавидят таких, как отец.

Значит, есть надежда.

Прошло ещё несколько лет. Мне было уже семь, когда отец начал учить меня не просто чувствовать ману, а пытаться её куда-то направлять. Пока — без разницы. Просто пытаться вытолкнуть наружу, чтобы понять, какая она, моя стихия.

— Сосредоточься, — говорил он.

— Представь, что тепло в груди поднимается по руке к ладони. Просто… позови его.

Я сидел, закрыв глаза, и пытался. Тепло отзывалось, но не шло дальше груди. Словно боялось.

— Не получается, — сказал я.

— Ничего страшного, — отец усмехнулся. — У меня тоже не сразу вышло. Это нормально. Продолжим.

Мы занимались почти каждый день. И постепенно я научился. Сначала тепло поднималось к плечу, потом — к локтю. Потом я чувствовал его в кисти.

А в один день — мне уже было восемь — я выбросил руку вперёд, и из ладони вырвался маленький чёрный сгусток.

Я замер.

Отец замер.

Сгусток повисел в воздухе секунду и исчез.

— Это… — начал я.

— Пустота, — тихо сказал отец.

— Твоя стихия — Пустота.

Я посмотрел на свою руку. Ничего необычного. Такая же, как всегда. Но внутри всё похолодело.

Пустота, — подумал я. — Та самая, которую ненавидит церковь.

— Мы скроем это, — сказал отец, положив руку мне на плечо. — Научимся скрывать. Ты не один, Кадзуки. Не переживай.

Я кивнул. Слова застряли в горле.

В тот же день, когда я проявил Пустоту, пришла Инадзума. Отец поговорил с ней на кухне, а потом они позвали меня.

— Кадзуки, — сказала Инадзума, когда я сел напротив.

— Твой отец рассказал мне о твоей стихии. О том, что она Пустота.

Я опустил глаза.

— Не бойся, — она взяла меня за руку. — Я знала, что это может случиться. Я не боюсь Пустоты.

— Но церковь…

— Церковь — это не весь мир, — перебила она. — Я хочу предложить тебе кое-что. Я буду учить тебя магии. Не пустотной — пока рано. Но базовым вещам. Как контролировать ману, как скрывать её, как не выплёскивать наружу. А когда подрастёшь… ну, посмотрим.

Я поднял глаза. Она улыбалась — мягко, чуть грустно.

— Ты согласен?

Я посмотрел на отца. Он кивнул.

— Согласен, — сказал я.

— Отлично, — она потрепала меня по голове. — Тогда с завтрашнего дня ты — мой ученик.

Инадзума приехала на следующий день.

— Мана — это не враг, — говорила она.

— Это часть тебя. Как рука или нога. Ты не боишься своей руки? Вот и ману не бойся.

— Но она — Пустота, — возражал я.

— Церковь говорит много чего, — перебила она.

— Твоя задача сейчас — не слушать церковь. Твоя задача — научиться скрывать.

Она показывала упражнения. Простые на первый взгляд: задержать дыхание, сосредоточиться на тепле, потом… спрятать его. Сделать так, чтобы оно не выплёскивалось наружу.

— Представь, что ты ныряешь в холодную воду, — объясняла она. — В первый момент тело сжимается, прячет тепло. Вот так же спрячь ману.

Я пробовал. Сначала не получалось. Тепло вырывалось наружу чёрными искрами, которые тут же гасли в воздухе.

— Ничего, — успокаивала Инадзума. — У тебя будет время.

Иногда она приезжала с отцом, и они подолгу говорили на кухне. Я не подслушивал, но слова сами долетали до меня.

— …в Аурелии опять проверки… — голос Инадзумы был тихим.

— …инквизиторы ищут кого-то…

— …мы не можем уехать, — отвечал отец.

— Слишком заметно…

Я сидел в своей комнате и сжимал кулаки.

Пустота, — думал я.

— Моя стихия — Пустота. И я должен скрывать её, чтобы выжить.

Я учился. День за днём, неделя за неделей. И постепенно чёрные искры исчезли. Я научился прятать ману так глубоко, что даже Инадзума не всегда могла её почувствовать.

— Ты быстро учишься, — сказала она однажды. — Быстрее, чем я ожидала.

— Может, потому что я боюсь? — ответил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Страх — хороший учитель.

— Но я лучше. — усмехнулась она.

Я улыбнулся в ответ

Я стал замечать, как быстро бежит время.

Дни тянулись однообразно: утром — завтрак, потом помощь отцу по хозяйству, иногда уроки Инадзумы по контролю маны. А вечерами, когда мать зажигала свечи, я читал.

Книг у нас было немного. Отец привозил их из города по одной, по две, осторожно, чтобы не привлекать внимания. Но те, что были, я перечитал уже несколько раз.

В одной из книг я впервые прочитал названия стран, кроме нашей Аурелии. Штормхейт, Глейсия, Хармония, Меркандия, Вердиния. Я запомнил их сразу.

Однажды мне стало интересно что отец думает о них.

— Пап, — Решил я сказать, пока мы завтракали.

— А что ты думаешь о других странах?

Он тревожно посмотрел на меня и подумал.

—Мы остаёмся в аурелии только из-за церкви, если вдруг кто-то узнает что у нас пустота - нам не жить.

— В Штормхейте к Пустоте относятся плохо, — сказал он. Но как я слышал мягче, чем в Аурелии.

Он отпил из кружки и продолжил:

— В Глейсии терпимее. Не убивают без причины. Если не нарушаешь закон — не трогают.

— В Хармонии церквей нет.

— В Меркандии церковь есть, но она не убивает.

— А в Вердинии… — он задумался.

— А про Вердинию я почти ничего не знаю.

— Хорошо, — Сказал я и пошёл в свою комнату.

Значит, в одном месте трогают, в другом — нет, — подумал я.

Я запомнил.

В доме старался читать всё, что мог найти. Отец иногда привозил новые книги — по истории, по географии, даже по основам алхимии. Я впитывал знания, как губка.

Если я не могу выходить на улицу, — думал я, — я узнаю мир хотя бы из книг.

Иногда я рисовал карты. Набрасывал очертания стран, которые запомнил. Мечтал о Глейсии, о Меркандии, о Хармонии. О местах, где можно жить, не прячась.

Когда-нибудь мы туда уедем, — думал я. — Обязательно.

Я смотрел на карту, которую нарисовал сам, и верил, что это правда.

В последние месяцы Инадзума приезжала реже. Сначала раз в две недели, потом раз в месяц. Я ждал её, но старался не показывать.

Однажды она пришла не одна, а с отцом. Они долго говорили на кухне, потом позвали меня.

— Кадзуки, — сказала она, когда я сел напротив.

— Я должна тебе кое-что сказать.

Я молчал.

— Я уезжаю, — продолжила она. — В другую страну. Надолго. Может, на год. Может, на два.

В другую страну, — повторил я про себя.

— Зачем? — спросил я.

— Дела, — она улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Не спрашивай. Просто знай, что я не смогу приезжать так часто. Может, вообще не смогу.

— А потом? — спросил я.

— Потом… — она вздохнула. — Потом посмотрим. Может, я вернусь. Может, ты уже вырастешь и сам ко мне приедешь.

Она протянула руку и потрепала меня по голове.

— Ты стал сильным, Кадзуки. Я горжусь тобой.

Я не знал, что ответить.

Она встала, взяла посох и пошла к двери. На пороге обернулась.

— Не забывай, чему я тебя учила, — сказала она.

— Скрывай ману. Не высовывайся. И… надеюсь, мы ещё увидимся.

Она вышла.

Отец закрыл дверь и долго стоял, глядя на неё.

— Она вернётся? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Будем надеяться.

Однажды ночью в дверь постучали.

Отец открыл. На пороге стояли трое в белых плащах. Они посмотрели на отца — и узнали.

— Он, — сказал старший.

— Их только двое, — добавил другой.

— Муж и жена.

— Значит, двое, — кивнул старший.

Первый удар пришёлся в грудь. Меч вошёл без звука.

Отец упал.

Мама закричала. Бросилась к нему, закрыла собой.

Второй удар достался ей.

Она упала рядом.

— Всё, — сказал кто-то.

— Поджигайте.

Они вышли. Дверь захлопнулась.

Я смотрел на это из-за угла и не мог пошевелиться. Я не мог поверить в это.

Я надеялся, что это просто кошмар, даже дал пощёчину себе, но нет, это правда.

Мама… Папа…

Я встал. Вышел в коридор.

Дым. Жар. Стены уже горели.

Я опустился на колени рядом с мамой. Её глаза были открыты. Она смотрела в никуда.

— Мама, — прошептал я. — Мама, встань. Пожалуйста.

Она не ответила.

— Папа, — повернулся я к отцу. — Папа, проснись.

Он лежал лицом вниз. На спине алело пятно.

Я закрыл лицо руками. Кричал. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с копотью.

Огонь подбирался всё ближе. Я обнял мать, прижался к ней, как в детстве.

— Не оставляйте меня, — прошептал я. — Пожалуйста. Не оставляйте.

Потолок рухнул. Я поднял голову. Увидел небо. Звёзды.

За что? За что их убили?

Я не нашёл ответа.

Я встал. Не помню, как поднялся. Не помню, как вышел из дома. Помню только бег.

Я бежал. Не разбирая дороги.

Ветки хлестали по лицу. Корни путались под ногами.

Я споткнулся о корень, полетел вперёд, ударился лицом о землю.

— ЗА ЧТО МНЕ ЭТО?! — закричал я.

— За что?!

Я попытался встать. Опёрся на ладони. Пальцы скользнули по чему-то холодному и гладкому.

Кольцо.

Я не успел его разглядеть. Рука коснулась металла — и мир вокруг меня перестал существовать.

Мир исчез. Вокруг была только тьма. Пустота. Я падал, не чувствуя ни стен, ни пола. Только холод, который пробирал до костей.

Я попытался закричать.

А потом началось.

Сначала не было ничего. Только тьма. Потом пришла боль. Она скручивала моё тело изнутри. Медленно. Неумолимо. Я чувствовал, как ломаются кости — по одной. Как рвутся мышцы. Как кровь заливает внутренности. Я хотел кричать, но не мог. Я хотел умереть, но не умирал.

А потом — темнота.

И новый вдох.

Я снова падал в пустоте. Живой. Целый. Но помнящий каждое мгновение своей смерти.

Смерть приходила снова. По-другому. Я замерзал — медленно, начиная с пальцев, пока лёд не добирался до сердца. Я горел — кожа плавилась, мясо трескалось, кости чернели. Меня разрывало на части — сначала руки, потом ноги, потом всё остальное. Меня сжимало в точку — невидимой силой, пока не трескался череп. Я задыхался в пустоте — воздух исчезал, лёгкие горели, глаза вылезали из орбит.

Каждый раз — по-новому. Каждый раз — хуже предыдущего.

Снова. И снова. И снова.

Я кричал. Рвал голосовые связки. Молил о пощаде. Никто не слышал.

Потом я перестал кричать. Голос сел. Остался только хрип.

Снова смерть. Снова возрождение. Снова боль.

Я сдался. Лежал в пустоте и ждал. Боль приходила — я терпел. Боль уходила — я ждал снова.

Я потерял счёт времени. По ощущениям прошли десятки часов или дней. В пустоте не было часов. Не было света. Не было ничего, кроме боли.

Я умер уже очень много раз. Больше четырёхсот. Больше пятисот. Я перестал считать.

Мой разум затуманился. Шок прошёл. Осталась только пустота — внутри и снаружи.

Тогда я начал думать.

Что это за кольцо? Как оно меня сюда затянуло?

Ответа не было.

Инквизиторы, — вспомнил я. — Церковь. Они убили маму и папу. А меня… заточили сюда.

Если я выберусь отсюда, — подумал я, стиснув зубы, — я пойду в Меркандию. Я скроюсь там. А потом…

Я не договорил. Боль накрыла снова. И снова. И снова.

А потом — я перестал чувствовать боль. Она приходила, но я уже не вздрагивал. Она жгла, рвала, душила — а я просто лежал и смотрел в пустоту.

Моё тело умирало. Сотни раз. Тысячи.

Я перестал бояться боли. Я просто ждал.

А потом всё прекратилось.

Я открыл глаза. Вокруг была тьма. Всё та же пустота. Ни пола, ни стен. Но я не падал. Я просто висел в пустоте.

Живой.

Я моргнул.

Надо мной было ночное небо. Звёзды. В ушах трещал огонь — дом всё ещё горел.

Я лежал на земле. В том же месте, где упал. Где коснулся кольца.

Я с трудом поднялся на ноги. Всё тело болело, хотя ран не было. Ноги дрожали. В голове шумело.

Кольцо лежало на земле в паре шагов от меня. Чёрное. Тусклое. Я посмотрел на него, но брать не стал.

В Меркандию, — подумал я. — Я пойду в Меркандию.

Я развернулся и побрёл прочь от горящего дома.

Дорога была долгой.

Я шёл несколько дней, почти не останавливаясь. Питался ягодами, кореньями, пил из ручьёв. Спал на земле, свернувшись клубком. Пересекал поля и леса, обходил деревни стороной — не хотел, чтобы меня видели.

Тело ныло. Глаза слипались. Но я не останавливался.

На пятый день я добрался до границы. Два солдата и маг.

— Стихия? — спросил маг.

— Свет, — соврал я.

Я научился скрывать ману так хорошо, что даже маг не почувствовал.

— Проходи.

Я пересёк границу и вошёл в Меркандию.

Город встретил меня шумом и суетой. Повозки, крики торговцев, запахи еды и моря. Я стоял у входа и смотрел на всё это пустыми глазами.

Что дальше? — подумал я. — В кармане ни монеты. Есть нечего. Спать негде.

Я вспомнил слова отца про гильдию авантюристов: «Без неё ты никто».

Я нашёл здание. Серый камень. Над входом — герб: меч, лук и посох, скрещённые вместе.

Внутри было людно.

— Я хочу вступить, — сказал я мужчине за стойкой.

Он оглядел меня — грязный, худой, в обгоревшей одежде.

— Имя? Стихия?

— Кадзуки. Свет.

Я соврал. Мана внутри сжалась, спряталась.

Он кивнул, достал металлическую карточку, заполнил её, поставил печать.

— Носи с собой. Потеряешь — придётся платить за новую.

Я кивнул.

—Есть работа для меня? — Сказал я

— Работа сейчас есть. Сбор лечебных трав для аптекаря.

Я взял из гильдии корзину и вышел.

За воротами начинался лес. Я побрёл по тропинке, вглядываясь в траву под ногами. Я не знал, какие травы нужны, поэтому собирал всё, что пахло и выглядело безобидно.

Аптекарь перебрал мою корзину, отложил половину.

— Эти годятся, — сказал он, показывая на немного светящиеся зеленоватые травы.

— Остальные — сорняки.

— Сколько заплатите? — спросил я.

— Пятнадцать медных.

Я взял монеты. Впервые за много дней я держал в руках деньги.

Я вышел на улицу и побрёл в сторону рынка. Купил краюху хлеба, кусок сыра и вяленое мясо. На ночлег не хватило. Я поужинал у стены гильдии и уснул прямо на земле.

На следующее утро я снова пришёл в гильдию.

— Есть работа? — спросил я.

— Есть. Кожевнику нужен помощник разгрузить телегу.

Кожевенная мастерская находилась на окраине города. Хозяин кивнул на телегу:

— Тащи мешки в сарай.

Мешки были тяжёлые, пропитанные солью. Я перетаскал все шесть, сбивая пальцы в кровь. Хозяин кинул двадцать медных.

Ночлег на месяц в маленькой комнатке с душем стоит в 5 раз больше, — подсчитал я.

— Через неделю или даже раньше смогу купить себе жилье

За следующие дни я переделал много работы. Разгружал телеги, носил письма, помогал на кухне таверны, собирал травы, таскал дрова. Платили мало — пять, десять, иногда пятнадцать медных. Но я копил.

Я узнал, что в мире есть медные, серебряные и золотые монеты. Сто медных равнялись одному серебряному, сто серебряных — одному золотому. Менять деньги можно было в банке — небольшом каменном здании рядом с торговой площадью.

Через пять дней у меня накопился один серебряный. Я пришёл в банк, отдал сто медных и получил маленькую серебряную монету. Тяжёлую. Холодную.

С ней я отправился искать ночлег. Нашёл старый дом на окраине. Хозяйка — полноватая женщина с усталыми глазами — сдавала комнаты на месяц.

— Один серебряный за месяц, — сказала она. — Еда отдельно.

Я заплатил.

Комната была маленькой, с низким потолком и узкой койкой. За стеной кто-то храпел. Но это было лучше, чем земля.

Я лёг на койку, укрылся тонким одеялом и закрыл глаза.

Дом, — подумал я.

— Нет. Просто крыша над головой.

Но в ту ночь я спал спокойнее, чем когда-либо.

А потом прошло ещё два месяца.

Я просыпался, шёл в гильдию, брал задание, выполнял его, получал монеты, возвращался в свою комнату, засыпал. На следующий день — то же самое. Работа была разной: я носил письма, помогал грузчикам в порту, собирал травы, чинил заборы, даже ловил крыс в подвале гильдии.

Я привык к городу. К его шуму, к его запахам, к его людям. И мне это нравилось. Никто не спрашивал о прошлом, не проверял стихию. Я был просто ещё одним бедным мальчишкой, который таскал мешки и разносил письма.

Но внутри меня что-то грызло.

Я часто думал о доме. О том, как отец учил меня скрывать ману, как мать обнимала перед сном.

О кольце, которое оставил на земле. О той боли, о тех смертях

Оно принесло мне только боль и муки, — думал я.

— Но если я смогу его контролировать… если смогу использовать его силу…

Я вспомнил инквизиторов. Вспомнил, как они убили маму и папу. Как смотрели на них сверху вниз. Как ушли, даже не обернувшись.

В моей груди закипела злость.

Я должен отомстить. Я должен стать сильнее. А для этого… мне нужно это кольцо.

Мысль не уходила.

Днём — за работой. Ночью — в постели.

А потом я не выдержал. Я взял выходной, сходил в банк, обменял мелочь на серебряные монеты, купил хлеба, воды, вяленого мяса.

— Ты куда собрался? — спросила хозяйка, увидев меня с мешком.

— В Аурелию, — ответил я. — Вернусь через неделю.

Она покачала головой, но ничего не сказала.

Я вышел из города и побрёл на север.

Я не знал, зачем иду. Но ноги несли меня сами.

Наутро я вышел на дорогу и стал ждать попутную телегу. Долго ждать не пришлось. Мимо проезжал хозяин телеги, пожилой мужчина с седой бородой.

— До границы? Пятьдесят медных.

— Согласен, — ответил я и забрался в телегу.

Дорога оказалась намного легче, чем в прошлый раз. Не нужно было воровать еду, спать под кустами. Мой попутчик оказался молчаливым.

На второй день к вечеру мы добрались до границы. Я спрыгнул с телеги.

— Счастливо, — сказал он и погнал лошадь дальше.

Я пересёк границу пешком. В Аурелии. На удивление на посту никого не было.

Ещё один день пути через лес — знакомые тропы, знакомые деревья. Я шёл быстро, почти не отдыхая.

А к вечеру третьего дня вышел к месту, где когда-то стоял наш дом.

Дом сгорел. От него остались только обгоревшие брёвна и печная труба, торчащая из земли, как чёрный палец.

Я долго стоял на опушке, глядя на это.

Здесь они умерли, — подумал я. — Здесь я нашёл кольцо.

Трава уже пробилась сквозь пепел. Где-то в кустах пела птица.

Я подошёл к тому месту, где упал тогда. Кольцо лежало на земле. Чёрное. Тусклое. Такое же, как в ту ночь.

Никто его не тронул, — удивился я.

— Никто не нашёл.

Я опустился на колени. Протянул руку. Пальцы сомкнулись на металле.

Ничего не произошло.

Я поднёс кольцо к глазам. Обычное. Чёрное.

С тусклым камнем.

Надеть? Или бросить?

Я вспомнил ту боль. Сотни смертей. Пустоту. Но я вспомнил и злость. И желание отомстить.

Я надел кольцо на палец.

Мир исчез.

Вокруг была только тьма. Пустота. Я падал, не чувствуя ни стен, ни пола.

Снова, — подумал я.

— Только не снова.

Но...

Но на этот раз я не умирал. Я просто падал. Долго. Бесконечно.

А потом нащупал ногами что-то твёрдое.

Пол.

Я выдохнул. Вокруг была та же тьма, но теперь я чувствовал под собой опору. Чёрная гладь под ногами, уходящая в бесконечность.

Где?.. — начал было я, но тут понял.

Это измерение изменилось. Оно больше не хотело меня убивать. Тьма не давила. Не душила. Не рвала на части. Она просто была.

Я стоял и дышал.

Я нажал на кольцо.

Мир вернулся. Пепелище. Тишина.

Я посмотрел на кольцо. Теперь оно казалось теплее.

Я могу заходить туда, — понял я.

— И выходить, когда захочу.

Я поднялся на ноги и посмотрел в сторону юга.

В Меркандию, — подумал я.

— Нужно вернуться. Там я пойму, что делать дальше.

Я убрал руку с кольцом в карман и пошёл обратно.