Глава 5 — Перезагрузка

Лесная глушь за стенами затихла, будто сама природа, почуяв кровь, затаила дыхание. Тишина в бараке лесопилки стала густой и тягучей, как смола. Кассиан не спал. Он лежал неподвижно на жестком топчане, сколоченном из грубых досок, и вслушивался в каждую щель между бревнами. Не было слышно ни привычного скрипа вековых сосен, ни переклички ночных птиц. Была только мертвая, настораживающая тишина. Он знал. Провал задания в доме купца — тот самый, где ему помешала та девушка — не мог остаться без ответа. «Яма» не прощала промахов. Его пальцы, шершавые от старой мозолистой кожи, нащупали на щеке неровный, жёсткий рубец — старую метку изгнания. Скоро, очень скоро за ним придут. Охота уже началась. Нужно было не ждать, а действовать.

Он поднялся с глухим стоном, кости затрещали от усталости и долгой неподвижности. В голове, отточенной годами выживания в самых негостеприимных условиях, уже складывался план. Примитивный, как дубина, но от того не менее верный. Вспомнив, что на заднем дворе валялся хлам, он вышел наружу. Лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, выхватил из мрака лопату с обломанным черенком. Идеально. Он вернулся внутрь и принялся за работу.

Работал он молча, с мрачной сосредоточенностью голодного зверя. Выбрал место в центре единственной комнаты, прямо под лучом слабого рассветного света, который едва пробивался сквозь закопченное оконце. Ломом поддел несколько половиц, которые скрипели громче остальных. Под ними лежала мерзлая, спрессованная земля. Он копал методично, не спеша, пока в плечах и спине не заныла тупая, знакомая боль, а в вырытой яме глубиной по грудь не повисла сырая, тяжелая тень. Потом вернул доски на место, засыпал щели землей, песком и древесной трухой, оставшейся от прежних хозяев. Ловушка была готова и невидима.

Но простой ямы было мало. Его взгляд упал на ручной арбалет, лежавший в углу на грубой ткани. Холодная, точная смерть, воплощенная в дереве и стали. Он зарядил его тяжелым железным болтом, специально выточенным для пробивания кольчуг. Затем поступил неочевидно: не спрятал оружие, а поставил его на самое видное место у дальней стены, как бы в небрежной готовности, забытый в спешке. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь всю комнату. И провалиться.

Последний штрих — тихая сигнализация. Он бережно рассыпал у самого порога щедрую горсть мелкой, сухой стружки, взятой из угла. Теперь любой неосторожный шаг будет слышен. Сам же он отступил в самый темный, непроглядный угол, где сходились тени, взял в привычные руки свой огромный, тяжелый меч и замер, слившись с мраком, превратившись в часть этого заброшенного места. Оставалось только ждать.

Они не заставили себя ждать долго. Едва первые бледно-розовые лучи солнца позолотили верхушки сосен за окном, снаружи раздался грубый, приглушенный окрик, а следом — тяжелый, решительный удар в дверь. Старое дерево дрогнуло, и деревянный засов, не выдержав натиска, треснул с громким, сухим звуком, похожим на выстрел.

Первым в помещение ворвался головорез — здоровенный, бородатый детина в потрепанной кожаной куртке, с тяжелой, зазубренной секирой в мускулистых руках. Его глаза, маленькие и злые, как у кабана, мгновенно прочесали полумрак, цепко зацепившись за арбалет у дальней стены. Ценная добыча. Явный признак.

— Стоять, болван! Не лезь! — прошипел сзади Заказчик, переступая через порог. Он был одет дорого, но без лишнего пафоса: темный, плотный камзол, сапоги до колен из хорошей кожи. В его длинных пальцах сжималась не кинжал, а тонкая, изящная шпага — оружие не простого бандита, а благородного убийцы. Его лицо, узкое и бледное, будто выточенное из воска, искажала холодная, безразличная злоба.

Шестерка не послушал. Сделав шаг вперед, он наступил на сухую стружку, и та громко захрустела под его грубым сапогом. Соблазн был велик. Еще шаг — к центру комнаты, к заветной цели, к доказательству своей удали. И в этот миг доски под ним бесшумно провалились. Он исчез в черном зеве ямы, издав лишь короткий, захлебнувшийся выдох.

В тот же миг Кассиан отделился от стены. Он не побежал к яме — он уже стоял наготове, с тем самым арбалетом, заряженным и прицеленным, который все это время держал на коленях в темноте. Головорез в яме, оглушенный падением, метнулся, пытаясь оттолкнуться от земляной стены и выскочить. Кассиан, не дрогнув, спустил тетиву.

Тяжелый железный болт со свистом рассек воздух в полумраке и с глухим, влажным звуком вошел в висок шестерки. Тот осел на дно ямы, обездвиженный навсегда. Все заняло не больше трех секунд.

Заказчик застыл в дверном проеме, словно вкопанный. Вся его высокомерная уверенность разбилась в одно мгновение о леденящую реальность. Его лучший, самый жестокий боец был мертв. Он увидел, как Кассиан, не меняя выражения лица, бросает теперь уже пустой арбалет на пол — перезаряжать его в ближнем бою было смерти подобно.

На узком, бледном лице Заказчика мелькнула оскаленная надежда. Новые условия. Его быстрая шпага против большого, неповоротливого меча в тесной, захламленной избе. Он ринулся в атаку без раздумий, тонкое лезвие whistling, aiming for the throat, aiming for the throat.

Кассиан отступил на шаг, потом еще на один, заманивая, как опытный травник заманивает зверя в силок. Ярость и слепая уверенность полностью ослепили Заказчика. Он не смотрел под ноги, не видел едва заметных неровностей на полу, не помнил о судьбе своего слуги. Следующий его яростный, размашистый прыжок вперед закончился в пустоте. Он рухнул в ту же яму рядом с телом своего слуги, с болезненным, отвратительным хрустком подвернув ногу.

Теперь Кассиан стоял на краю, глядя вниз. Он медленно, почти ритуально, подошел к брошенному арбалету, взял его и начал заряжать. Скрип лебедки, лязг стального механизма в гробовой тишине звучали громче любого крика. Заказчик в яме, судорожно прижимая сломанную ногу, с немым, нарастающим ужасом смотрел снизу вверх, на темный силуэт противника, методично готовящего свое оружие.

— Жди! Стой! — выдохнул он наконец, и его голос, всегда такой уверенный, сорвался в хрип. — Деньги… У меня есть… полный кошель! Все твое!

Кассиан не удостоил его ответом. Он закончил заряжать, подошел к самому краю, прицелился в колено здоровой, опорной ноги Заказчика и спустил тетиву. Болт с разрывным наконечником вошел в сустав, превращая его в кровавое месиво. Тот взвыл, нечеловеческим, животным воем, от которого похолодела спина.

— А-а-ай! Мать! Кончай! Чего ты хочешь?! — захлебывался он болью и слюной.

— Кто еще знает, где я? — спросил Кассиан. Его голос прозвучал низко и ровно, как скрежет камня по камню.

— Ни… Никто! Клянусь всеми святыми! — рыдал тот. — Я сам… хотел славу забрать… твою голову «Яме» преподнести одному… Они еще не в курсе провала! Думал, легко…

— Почему чертежи? Чьи они? Кому они мешали?

— Не знаю, клянусь! Не знаю! Мне просто заказали сжечь! Через посредника! Думал, легкая деньга для новичка… Отпусти, я все забуду!

Это было все, что нужно было знать. Кассиан молча отвернулся. Он взял свой тяжелый меч, вернулся к краю ямы. В глазах Заказчика, затуманенных болью и страхом, застыл немой вопрос, смешанный с последней, безумной надеждой. Меч опустился один раз. Тяжело. Окончательно. Тишина вернулась, теперь уже навсегда.

Руки у Кассиана дрожали, мелкой, предательской дрожью, которую он ненавидел. Адреналиновая волна отступала, оставляя после себя пустоту, знакомую тяжесть в животе и звон в ушах. Он заставил себя двигаться. Вытащил тела, с трудом волоча их за порог в холодный рассветный лес. Обыскал Заказчика. Кожаный кошелек на его поясе был тугим, оттягивающим ткань от веса золотых крон. На другом боку висел изящный, почти красивочный кинжал с тонкой рукоятью из черного дерева и серебряной насечкой — слишком пафосный для настоящего боя, но отличный знак статуса. Свой большой, узнаваемый, покрытый зазубринами меч он бережно завернул в грубую холщовую ткань и спрятал под теми же половицами — вещдок, который мог его погубить. Потом засыпал яму, стер следы.

Следующие несколько часов прошли в лихорадочной, почти неосознанной деятельности. На украденные деньги он покупал в городе новую жизнь, новую кожу. Сначала — цирюльня на окраине, где собирались такие же, как он, небогатые путники. Цирюльник, болтливый старик с жидкой седой бородкой, прищелкнул языком, усадив его на табурет.

— Ох, и покоцали тебя, сынок, — пробормотал он, проводя мокрым пальцем вдоль шрама. — Давно дело было?

— Давно, — буркнул Кассиан, глядя прямо перед собой в запотевшее зеркальце.

— Брить будем? Стричь?

— И то, и другое. Коротко.

Пока старик орудовал бритвой, он не умолкал. Кассиан молчал, изредка кивая. Потом, когда дело дошло до стрижки, цирюльник снова ткнул пальцем в шрам.

— Хочешь, замажу? У меня мазька есть, сам делаю. Сала с охрой, с травами. Будет как старая царапина, не так в глаза бросаться.

— Делай, — коротко бросил Кассиан.

Прохладная, плотная масса легла на рубец, втираясь в старую кожу. В мутном отражении медного таза на стене проступили черты незнакомца: чисто выбритое, подстриженное под горшок лицо со спокойным, отрешенным выражением. Шрам теперь был не багровым клеймом, а тусклой, желтовато-коричневой полосой — некрасивым, но обычным изъяном. Он заплатил и вышел на улицу, уже другим человеком.

Затем — лавка торговца сукном в ремесленном квартале. Купец, уставший мужчина в простом кафтане, внимательно оглядел его с ног до головы.

— Какое сукно желаете, господин? Для дороги или для города? — спросил он почтительно, но без подобострастия.

— Для дел в городе, — сказал Кассиан. — Прочное. Невзрачное. Но качественное. Чтобы не рвалось и не красило.

— Понял вас, — кивнул купец. — Тогда вот это. Шерсть плотная, краситель стойкий, серый цвет пыль скрывает. И капюшон есть, на случай дождя.

Он выбрал простой, но добротно сшитый камзол темно-серого, почти мышиного цвета, такие же крепкие штаны из грубой ткани, и длинный, просторный плащ с капюшоном. Одежда человека, у которого есть средства, но нет желания их выставлять напоказ. Купеческого приказчика, младшего сына небогатого дворянина, лекаря или писаря. Он переоделся прямо в задней комнате лавки, свернув свои старые, пропахшие дымом и потом лохмотья в узел, который потом выбросил в первую же канаву.

Венец его преображения ожидал в самом сердце купеческого квартала — трехэтажная гостиница «Серебряный фонтан» с резным фасадом и медной вывеской. Внутри пахло воском, жареным мясом и сушеными травами. Под ногами мягко пружинили добротные ковры, из трапезной доносился тихий звон посуды и сдержанные голоса. Он подошел к высокой конторке из темного дерева, за которой склонилась над толстой книгой учета девушка.

Она подняла глаза, чтобы встретить нового гостя. И мир для Кассиана перевернулся.

Это была она. Та самая девушка, что помешала ему сжечь чертежи в кабинете ее отца. Та, что швырнула в него тяжелой серебряной чернильницей, закричала и подняла на ноги весь дом. Теперь она сидела здесь, в дорогой, но строгой темно-синей блузе, ее светлые волосы были аккуратно убраны в тугую, но неброскую прическу. На ее лице не было и тени того дикого ужаса, который он видел тогда. Только спокойная, профессиональная учтивость и глубокая, затаенная усталость в уголках глаз.

— Добрый день, — сказала она, и ее голос, чистый и ровный, не дрогнул ни на йоту. Ее взгляд, скользнув по его новому лицу, по аккуратно замазанному шраму, не задержался. Она видела его впервые. — Вам нужна комната?

— Да, — ответил Кассиан, заставляя собственный голос звучать спокойно и нейтрально. — На несколько дней. Лучшую из тех, что свободны.

— У нас как раз освободилась комната на втором этаже, с окнами во внутренний двор. Тихо, уютно. Пять крон в сутки, утренний завтрак включен. Вас устроит?

— Устроит, — кивнул он.

Пока она выводила аккуратным почерком цифры в книге и выписывала квитанцию на пергаменте, ее пальцы, тонкие и быстрые, слегка коснулись его ладони, передавая тяжелый железный ключ. Случайность? Легкий, едва уловимый знак внимания к presentable guest? В ее глазах, когда она снова на него взглянула, читалась не только вежливость, но и любопытство, смешанное с той самой скукой, что гложет умных людей на монотонной работе.

— Вам помочь поднять вещи? — спросила она.

— Не надо, я справлюсь, — ответил он.

— Как пожелаете. Если что-то понадобится — я почти всегда здесь, за конторкой, — девушка позволила себе легкую, почти незаметную улыбку. — Меня зовут Элиана.

Он кивнул, взял ключ и медленно пошел к широкой дубовой лестнице. Каждый шаг отдавался в его висках тяжелым, ровным стуком. Главная мысль, кричащая в голове: «Она не узнала. Совсем. Абсолютно.» Перед ним была не просто девушка, а дочь одного из самых влиятельных людей в городе, которая теперь, по своей воле или нет, торчала здесь, встречала гостей. И она проявила к нему не просто служебный интерес. Это был шанс. Не просто шанс, а головокружительная, смертельно опасная возможность. Войти в доверие. Подобраться ближе. Узнать все о ее отце, его делах, его слабостях. Использовать. Мысль о простом грабеже и бегстве теперь казалась ему примитивной, почти оскорбительной. Игра стала сложнее и интереснее.

Его комната оказалась просторной, залитой мягким светом с двора. Здесь была широкая кровать с плотным пологом, дубовый умывальник с чистыми полотенцами, даже небольшой письменный стол у окна. Он сбросил плащ на спинку стула, сел на край кровати, и его тело, привыкшее к постоянному напряжению, на миг обмякло. Впервые за многие недели, а может, и месяцы, его плечи не ныли от холода и сырости, в животе не сосало от постоянного, притупленного голода, а рана под свежей повязкой лишь тупо, ритмично пульсировала, а не горела адским огнем.

Когда стемнело, он погасил единственную свечу и упал на мягкие, непривычно чистые подушки. Темнота приняла его в свои объятия. Но даже здесь, на самом пороге долгожданного, целительного забытья, его настигли тени. Ему снова снилась яма. Глухая, темная, пахнущая сырой землей. И лицо в ней, которое сперва было лицом Заказчика, искаженным болью, а потом вдруг расплывалось и становилось лицом Элианы. Она смотрела на него из глубины, но не со страхом, а с тем же тихим, усталым любопытством, и спрашивала беззвучно, одними губами: «А кто вы на самом деле?» А с потолка этой комфортной, дорогой комнаты, вместо резной балки, медленно свисал заряженный арбалет, и его наконечник был направлен прямо в его, Кассиана, сердце. Он проснулся в холодном поту, еще до рассвета, и больше не сомкнул глаз, прислушиваясь к тишине чужого, враждебного города.