Глава 4 — Провал

Глава 4. Провал

Боль притупилась. Из острого, рвущего нутро лезвия она превратилась в глухого, назойливого жильца под рёбрами. Она не кричала, а гудела — назойливым фоном к каждому движению. Рана затягивалась, и это было единственной хорошей новостью за последние дни.

Кассиан лежал на гнилых мешках в углу лесопилки и слушал, как за стенами просыпался город. Сначала — далёкий крик чаек над портом. Потом — скрип телег по булыжнику, лязг ставней, сдержанная ругань возчиков. Мир жил своей жизнью, грубой и деловитой, и ему в этой жизни не было места. Он был обрывком грязи, застрявшим в щели между бревнами чужого благополучия.

Кошелёк, спрятанный за пазухой, был пуст, если не считать жалкой горсти медяков — остатков от задатка за судью. Он пересыпал их в ладони, считая по привычке. Хватит на хлеб. На сыр. Может, на самую дешёвую похлёбку в той харчевне у рынка, где не смотрят в лицо. На выживание. Не на жизнь. А жить, чёрт победи, он ещё хотел. Не как зверь в норе, а хотя бы как человек под крышей, где не дует и не капает с потолка. Где можно выспаться, не вслушиваясь в каждый шорох снаружи.

Мысль о крыше была опасной. Она тянула за собой другие — о тепле, о тишине, о покое. О вещах, которые для таких, как он, были не мечтой, а насмешкой. Он резко встал, и знакомая тянущая боль в боку напомнила: мечтать — это роскошь. Выживать — необходимость.

Путь до трактира «Яма» лежал через портовые трущобы — лабиринт кривых улочек, пахнущих тухлой рыбой, нечистотами и дымом. Кассиан шёл, прижимаясь к стенам, пряча лицо в тени капюшона. Его походка была неровной, тело инстинктивно кренилось вправо, щадя больную сторону. Он шёл не как охотник, а как добыча, вынужденная выйти на открытое пространство. Каждый окрик за спиной, каждый быстрый шаг в его сторону заставлял сердце биться чаще, а руку — ложиться на рукоять ножа, спрятанного под плащом.

Он думал о Зейне. О том, как легко тот нашёл его тогда, на дороге. «Банда не прощает. Они ищут. Ищут всегда.» Мысль была навязчивой, как звон в ушах. Возможно, прямо сейчас чьи-то глаза следят за ним из-за грязных стёкол кабака или с крыши склада. Возможно, в «Яме» его уже ждут не с работой, а с занесёнными клинками.

Эта параноидальная чёткость, эта вечная готовность к удару — была единственным, что осталось от его прошлого мастерства. Он больше не мог бесшумно убить стражника или вскрыть сейф за десять секунд. Но он всё ещё мог чувствовать опасность кожей. И сейчас кожа кричала.

Трактир «Яма» был не самым гнусным местом в округе, но точно самым подходящим для таких, как он. Он не просто впитал в себя тьму и запахи — прокисшее пиво, человеческий пот, дым очага, кровь, не отмытую с половиц — он был их воплощением. Дверь низкая, чтобы входящий невольно сгибался, входя. Метафора, которую Кассиан всегда ценил.

Он вошёл, сделав паузу на пороге, чтобы глаза привыкли к полумраку. Потом выбрал столик в самом углу, спиной к тёплому камню, лицом к выходу. Поза, вбитая годами. Состояние повышенной готовности, в котором он существовал последние недели, не ослабевало, а лишь меняло оттенок: от дикого страха к холодной, вымотанной бдительности. Он ждал, прислушиваясь к гулу в боку и к гулу в собственной голове.

Именно в этот момент его нашёл заказчик.

Мужчина, вырубленный топором из цельного куска мяса и спеси. Дорогой камзол из тёмно-синего сукна сидел на нём, как сбруя на запряжённом быке. Он не сел, а как бы навис над столом, и от него пахло дорогим вином и чем-то острым, металлическим — может, кровью, а может, просто старой злобой.

— Ты. Спрашивал про работу? — Голос — как скрип ржавых петель.

Кассиан кивнул, одним движением. Слова стоили сил, а силы береглись для дела.

— Особняк на холме. С белыми колоннами, — мужчина говорил тихо, но каждое слово было будто вырублено из камня. — Хозяин — Ларсен. Купец. Самодовольная свинья, которая думает, что его деньги дают ему право всё решать.

Он наклонился чуть ближе.

— В его кабинете, в правом нижнем ящике стола, лежит папка. Чертежи его нового детища — склада у порта. То, что должно сделать его ещё богаче.

Мужчина внезапно стукнул костяшками пальцев по столу — негромко, но с такой сконцентрированной злобой, что даже Кассиан, видавший виды, внутренне напрягся.

— Мне нужно, чтобы этих чертежей не стало. В принципе. Чтобы он наутро нашёл на их месте горстку пепла. И понял, что его планы, его амбиции... всё это можно обратить в пыль. Ты сожжёшь их. На моих глазах. Хочу это видеть.

Он выпрямился, смотря поверх головы Кассиана куда-то в пространство, полное призраков собственной злобы.

— Цена — пятьсот золотых. Половина сейчас, половина — когда я увижу, как они горят.

Пятьсот золотых. Цифра ударила в сознание, заставив на миг забыть о боли. Состояние, о котором воры в порту слыхом не слыхивали. Бегство. Новое имя. Настоящие лекарства, а не ворованная перекись. Глупая, слабая мечта.

— Идёт, — прохрипел он.

Мешочек, туго набитый монетами, глухо шлёпнулся о столешницу. Мужчина даже кивка не кивнул, развернулся и растворился в полумраке зала. Дело. Только дело. И личная чужая ненависть, ставшая его работой.

---

Дождаться ночи было пыткой. Каждый час, прожитый в тревожной дреме на лесопилке, казался вечностью. Боль гуляла по телу, то затихая до фонового ропота, то накатывая новой волной, когда он менял позу. Наконец, город погрузился в чёрную, бархатную, слепую тишину, нарушаемую лишь далёким лаем сторожевых псов да скрипом флюгера.

Путь к холму стал маршем по мукам. Он двигался, как призрак, но призрак на костылях из собственной плоти. Каждый подъём по грубой каменной кладке, каждый рывок, чтобы ухватиться за прогнивший ставень, отдавался в боку тупым, оглушающим ударом. Он кусал губу до крови, чувствуя под грубой повязкой предательскую влажность. Не сейчас. Только не сейчас. Доберись, сделай, получи деньги, а потом хоть издохни.

Окно кабинета было приоткрыто — роскошная, вопиющая беспечность тех, кто считает свои стены неприступными. Он, сделав последнее усилие, проскользнул внутрь, как мокрая тень. Тишина. Запах воска, старого пергамента и дорогого дерева. Луна, сорвавшись с небесных цепей, ворвалась в комнату, выхватив из мрака гигантский дубовый стол, похожий на гробницу.

Ящик. Замок, дорогой и сложный, сдался после трёх точных щелчков отмычки — один из немногих навыков, не покинувших его вместе с силой. Внутри, аккуратно перевязанная шёлковой лентой, лежала папка. Листы плотного пергамента, испещрённые чёткими, бездушными линиями. Чужое богатство. Чужая мощь. Он достал кресало, кремень, горсть сухого трута из кармана…

В дверях щёлкнула ручка — звук крошечный, но в гробовой тишине прозвучавший как выстрел.

Кассиан замер, вжимаясь в стену, сливаясь с узором обоев. В кабинет, осторожно неся подсвечник с трепещущим язычком пламени, вошла она. Та самая девушка из таверны. В просторной ночной рубахе, с волосами, рассыпанными по плечам золотисто-каштановой гривой. Лицо мягкое, размытое сном. Она направилась к высоким книжным полкам, что-то бормоча себе под нос.

Их взгляды встретились.

Мир остановился на одну растянувшуюся в вечность секунду. Потом её глаза, широкие и цвета тёмного янтаря, распахнулись от чистого, животного ужаса. Рот открылся, и из него вырвался звук. Не крик даже — визг, пронзительный и дикий, рвущий барабанные перепонки, наполненный таким немыслимым страхом, что у Кассиана ёкнуло где-то в глубине, ниже боли.

— ВОР! ОХРАНА! ЗДЕСЬ! — её голос сорвался на истерическую высоту.

Она, не раздумывая, схватила первую попавшуюся под руку вещь — массивную хрустальную чернильницу — и швырнула в него со всей силы. Кассиан рванулся в сторону. Сосуд пролетел в сантиметре от виска и разнёсся вдребезги о стену, обдав её брызгами чёрной, как его прошлое, жижи. Потом полетели книги, тяжёлое пресс-папье из мрамора…

Боль в боку взревела, залила всё сознание алым огнём. Рука сама потянулась к рукояти ножа. Убей. Заткни. Это всего лишь испуганная девчонка. Шея тонкая, перережешь одним движением. Но тело, преданное, ослабленное, предательское, не слушалось. Мышцы отвечали вязко, медленно. А её визг уже бился в стенах, улетал в коридоры. Сколько секунд? Десять? Пятнадцать? До стука тяжёлых сапог по паркету? До факелов в саду?

Проклиная себя, боль, её, весь этот проклятый мир, он рванулся к окну. Ещё один крик — уже не страха, а чистой, кипящей ярости — ударил ему вслед. Он кубарем свалился на сырую, холодную землю сада, приземлившись на здоровый бок. Боль пронзила насквозь, выбив из лёгких весь воздух. В глазах поплыли тёмные пятна. Он, не дыша, поднялся и, согнувшись пополам, побежал. Не как хищник, а как затравленный шакал.

---

Как он добрался до лесопилки — не помнил. Память вырезала всё, кроме основы: бежать. Сквозь колющую боль. Сквозь тошнотворный привкус позора на языке. Заброшенный сарай встретил его гробовой, пыльной тишиной. Запах старой древесины и тления.

Дверь он захлопнул с такой силой, что с потолка рухнул дождь трухи и щепок. И тогда, наконец, прорвалось. С тихим, сдавленным, звериным рычанием, идущим из самой глубины груди, он изо всех сил ударил кулаком по центральной опорной балке. Дуба возрастом в сто лет. Раздался глухой, мощный удар, будто в груди сарая забилось огромное каменное сердце. Боль в костяшках была ничем. Сущим пустяком. Её заглушил кипящий котёл ярости, стыда и ненависти, что взорвался внутри.

Провал. Полный. Абсолютный. Унизительный. Он, Кассиан, чьё имя когда-то шептали со страхом в тёмных переулках, убежал. От крикливой, полуодетой девицы! Из-за дыры в собственном боку, из-за этой мерзкой, ноющей, гноящейся слабости! Что с ним стало? Он превратился в хромающего, трусливого ублюдка, которого пугает собственное отражение в луже.

Силы оставили его разом. Он свалился на груду гнилых мешков, и его начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, бегущей по спине, сводящей челюсти. Гнев схлынул, обнажив дно — леденящее, всепоглощающее разочарование. Не в заказе. Не в купце. В себе. Деньги, свобода, будущее — всё было в шаге. В одном движении руки с кресалом. И он упустил. Спасовал. Сбежал.

А теперь… Теперь его приметы, его шрам, наверняка, уже передают по всему городу. Теперь за ним идёт охота не только бывших «братьев», но и разъярённый богач, обозлённый на вора, вломившегося в его дом, напугавшего его… дочь? Служанку? Кем она была?

Окно в будущее, в которое он едва заглянул, захлопнулось с оглушительным грохотом. И виноват в этом был не шрам на лице. Виноват был шрам внутри. Тот, что он получил, глядя в глаза тому ребёнку и опуская клинок. Тот шрам заживал куда медленнее и больнее любой физической раны.

Он закрыл глаза, подставив лицо ледяному сквозняку, гулявшему по щелям. Снаружи завывал ветер, набиравший силу, сулящий бурю. А в его черепе, навязчиво, снова и снова, звучал тот пронзительный, полный первобытного ужаса визг. Звук, отнявший у него не только пятьсот золотых, но и последние крохи самоуважения. И лицо, искажённое гримасой страха — лицо той самой девушки из захудалой таверны — с глазами цвета тёмного янтаря, теперь навсегда стало частью его личного поражения, его падения на самое дно.