Глава 3 — Без названия
Визит кардинала и епископа настоятельница встречала так, словно к стенам монастыря подошла вражеская армия. Вся её бывалая мягкость мгновенно испарилась, а бремя «осадного положения» привычно легло на плечи тех, кто находился на самом низу монастырской иерархии.
Восточное крыло, обычно тихое и залитое первыми лучами солнца, теперь напоминало растревоженный улей. Здесь, среди залов капитула и парадных келий, Эдит проводила уже который час.
Заживляющая мазь из баночки Феликса смылась почти сразу — её заменили едкая щёлочь и мыльная пена. Кожа на ладонях покрылась мелкими болезненными трещинами. Эдит методично, с сухим упорством втирала сукно в массивное зеркало, разглядывая в мутном отражении свое бледное лицо.
«Накрахмальте простыни. Оттерите копоть. Принесите мирру».
Голос старшей сестры не умолкал, свистя над ухом, как сквозняк. Каждое слово требовало идеальной чистоты ради людей, которые проведут здесь от силы два дня. Монастырь, проповедовавший отказ от земных благ, сейчас расшибался в лепёшку ради столичного шёлка.
«Они приедут лишь через неделю. К чему эта спешка?» — мысль промелькнула и исчезла, вытесненная пульсирующей болью. Задев свежей царапиной острый край подсвечника, Эдит на мгновение замерла, глядя на выступившую каплю крови.
«Так и до заражения крови недалеко...»
«Думая об этом... Кажется Феликс болен чем-то похожим?»
Старшие послушницы шептались о том, что рыцаря доставили в храм в тяжелейшем состоянии. Однако едва очнувшись, он покинул церковь без колебаний, несмотря на слезы и мольбы самой Святой Серафины.
Теперь же Феликс был прикован к койке монастырского лазарета, окружённый простыми людьми. За полгода их знакомства Эдит не раз сводила разговор к тому, чтобы рыцарь вернулся под надлежащую опеку жрецов. Однако он лишь весело отмахивался, скрывая за фальшивой беспечностью нечто большее:
«— Ах! Я бесконечно польщён тем, как сильно послушница обо мне печётся! Но, пожалуй, нам не стоит больше поднимать эту тему».
Эдит так и не поняла, что именно заставило его сбежать от почестей прямо в эту глушь.
Скрип тяжёлой дубовой двери прервал работу:
— Послушница Эдит, вас зовёт инфирмария. В восточном лазарете нужна помощь.
Девушка с облегчением опустила мокрую тряпку в таз. Вода тут же пошла грязными серыми разводами.
— Уже иду.
Эдит мысленно благодарила инфирмарию, вырвавшую её из бесконечной оттирки интерьеров, но в то же время этот вызов заставил её насторожиться.
Восточный лазарет... Обычно старшие сёстры не подпускали туда младших. Там находились те, чьи имена имели вес за пределами монастырских стен.
Эдит шла по коридорам, изредка поднимая взгляд на каменные статуи мучеников. Днём они казались просто молчаливыми стражами, однако во время ночных обходов многие послушницы до смерти пугались их застывших, искажённых болью лиц.
Впрочем, эта святая скорбь оставалась лишь на стенах. За резными дубовыми дверями восточного крыла жизнь текла совсем иначе. Оно выглядело куда лучше полуразрушенного западного: монахини высокого чина, престарелые сёстры-дворянки, элитные рыцари и благочестивые богатые миряне — все они содержались именно здесь, окружённые почестями и заботой.
Встретить Феликса среди этих резных дверей и дорогих масел было бы куда логичнее. По праву рождения и заслуг перед церковью его место было именно здесь — среди знати, под присмотром лучших лекарей. Но он с каким-то подлинным упрямством продолжал гнить на обшарпанной койке западного крыла. И этот контраст лишь сильнее заставлял Эдит сомневаться в его официальной истории.
Из мыслей её выдернул строгий голос.
— Ты как раз вовремя, Эдит, — старшая сестра цепко схватила её за локоть и потащила за собой внутрь просторной палаты.
В нос тут же ударил густой, удушливый запах дорогих привозных масел, ладана и сушёной лаванды.
— Проследи за котлом. Там внутри стерилизуются бинты.
— Как скажете, сестра.
Взгляд Эдит сосредоточился на кипящем чане. Старый граф, известный огромным состоянием; рыцарь — перворожденный сын одного из герцогских родов; пожилая вдова из дома барона... В их бледных, измученных болезнью лицах она без труда угадывала тех, чьи имена часто звучали на городских балах.
«Не ожидала встретить их в такой глуши», — равнодушно подумала Эдит, наблюдая, как белая ткань кружится в бурлящем водовороте.
Она принялась осторожно вылавливать бинты щипцами. Горячая марля неприятно обжигала пальцы, а капли кипятка стекали по предплечьям.
— Закончишь — разложи полынь, — донёсся голос старшей сестры из другого конца лазарета.
— Хорошо.
Подняв корзину с отжатыми бинтами, Эдит направилась к сушильным жердям. Когда она проходила мимо коек, старый граф, до этого внимательно всматривавшийся в её фигуру, вдруг хрипло заговорил:
— Ты... У тебя очень знакомое лицо, — с явным подозрением покосился он на послушницу.
Пальцы девушки чуть сильнее сжали ивовые прутья.
— Боюсь, вы обознались, господин.
— Ну нет же, я точно помню... Как же его звали?.. — старик поднёс дрожащую руку к подбородку, пытаясь расковырять дряхлую память.
«Тебе не стоит вспоминать».
«Не вспоминай ничего».
«Это имя больше ничего не стоит».
Пока она раскладывала белую марлю, граф вдруг живо воскликнул:
— Как же того разорённого виконта звали?
— Вы про виконта Лаверна? — подал голос рыцарь у окна.
— Да, точно! Лаверн!
Руки Эдит застыли. Капли холодной воды беззвучно стекали с ткани на пол. Взгляд послушницы потемнел. Медленно, с безупречной, отточенной грацией она повернула голову:
— Прошу прощения, господа, однако я не понимаю, о ком вы говорите. Я — обычная сирота, выросшая под крылом аббатства святой Серафины.
Старый граф недовольно пробурчал что-то себе под нос, но под действием маковых капель вскоре заснул. Разговор угас сам собой.
Лучи закатного солнца окрасили палату в багровые тона. Из приоткрытого окна потянуло свежим прохладным воздухом.
«Здесь красиво... — пронеслось в голове Эдит, пока она провожала взглядом уходящий день. И тут же ловя себя на странной мысли: — Хотя закат лучше видно из западного крыла».
Списав это на глупую привычку, Эдит прошла к длинному столу с латунными весами.
Вечер тянулся нескончаемо долго. Инфирмария не давала спуску: пока остальные послушницы готовились к вечерней молитве, Эдит перетирала в тяжелой каменной ступке сушеные коренья, меняла горячие компрессы стонущим дворянам и подписывала склянки с вытяжками.
Лишь когда уже на небе поднялась Луна и замерцали звезды, а инфирмария подошла запереть аптечный шкаф, послушница нарушила тишину. Лениво перебирая сушёную полынь, она спросила подошедшую инфирмарию:
— Сестра, почему вы доверили мне работу в восточном крыле?
Инфирмария на секунду замерла, поворачивая ключ в аптечном шкафу. Стеклянные флаконы внутри тихо звякнули. Женщина обернулась, опираясь спиной о тёмное дерево, и её сухие губы тронула едва заметная, усталая ухмылка:
— Ты умная девушка. Сама ведь догадываешься.
Инфирмария окинула взглядом Эдит: несмотря на мелкие ожоги и трещины от щёлочи, пальцы девушки действовали быстро и абсолютно точно.
— С завтрашнего дня будешь помогать мне с приготовлением настоек, — сухо добавила женщина, запирая шкаф. — В общих работах по уборке от тебя всё равно меньше толку.
Подняв взгляд, Эдит без тени колебаний ответила:
— Как скажете, сестра.
Она вернулась к сортировке трав. Мысли о прошлом снова отступили, уступая место привычному подсчёту:
«Один... два... три...»